Тут Карякин остановился и кашлянул; с минуту он как будто переминался и соображал с мыслями.
- Да-с, жаль, я поздно узнал обо всех его штуках, какие он со мною делал: он бы не так еще дешево отбоярился! - произнес Федор Иванович, стараясь принять нахмуренный вид. - Знаете ли, Анисья Петровна, этот мерзавец чуть было даже меня с вами не поссорил - ей-богу… Вот Наталья Васильевна так даже на меня рассердились… в последний раз не хотели даже говорить… Всему этому неудовольствию он был причиной…
- Что ж это такое, отец мой? Наташа! о чем это он говорит? Я, батюшка, ничего не знаю, - проговорила старуха, которая до сих пор не могла разведать от племянницы о причине ее слез и о скором отъезде Карякина.
- Я ничего не знаю, тетенька, о чем они говорят… - прошептала Наташа, вспыхивая, как пион.
- Помилуйте, Наталья Васильевна, припомните, как вы на меня рассердились…
- Да ты полно, батюшка, ломаться-то, скажи, за что ж это она с тобой говорить-то не хотела…
- Извольте, Анисья Петровна, готов вам сделать всю откровенность, - произнес Федор Иванович, возвращая лицу своему веселый, беззаботный вид. - Надо вам сказать, этот Егорка хоша и горбат, а большой был волокита, очень, то есть, любил к девушкам подольщаться; только, знаете, все эти свои шашни - потому что, разумеется, ему часто за них доставалось - все это он на меня сваливал… Случится, попался - так чтоб отвертеться, знаете, сейчас и скажет: "Мое дело сторона, говорит, меня, говорит, Федор Иваныч послал!" То есть, я вам скажу, такую обо мне молву пустил…
- Нам-то что до этого, батюшка? Ни мне, ни Наташе серчать за это не за что…
Мы тебе не укор; вольный казак, батюшка, человек, ничем не обвязанный…
Безобразничай, пожалуй… только уж извини, ко мне не ходи после этого…