- Поди ж ты, что наделали! не сообразишь никак!.. Взяли на два гроша всего, а разрыли мало что на пять рублев, - сказал старый торгаш, оглядывая присутствующих, которые засмеялись.
Торгашу было уж лет шестьдесят, но он представлял из себя еще свежего, здорового старика; лицо его, шея и руки сохраняли постоянно такую красноту, как будто старик никогда не сходил с банного полка, где его парили самым жгучим веником; краснота эта была отличительным и самым резким свойством его наружности, не лишенной веселости и прямодушия.
- Что станешь с ними делать, с бабами-то? - подхватил он, потряхивая головою над грудами взбудораженного товара и приводя в движение макушку шапки,
- не соберешь никак… та: "дедушка, подай!", другая: "дедушка, покажь!" - никак не сообразишь… совсем затормошили!
- Ничаво не сделаешь! - отозвался кто-то.
- Известно, бабы - кто им рад? - проговорил рассудительным тоном мужик, исполнявший за минуту пред тем должность полицейского.
- Такой уж, видно, ихний род! - смеясь, заметил другой.
- И диковинное это, право, дело… - начал было снова старик; но третий мужик, малый лет тридцати, косой, как заяц, и рябой, как кукушка, который во все время предыдущего разговора ощупывал лошадь торгаша, рассматривал с величайшим любопытством его сбрую и подводу, перебил его:
- Отколева бог несет? - спросил он.
- Еду, то есть, откуда?