Герасимом Афанасьевичем.
При всем том, как мы уже сказали, в самой жизни, характере и мыслях
Белицына произошла резкая перемена. Он уже не выказывал той бестолковой суетливости, которая заставляла его прежде разом предпринимать двадцать дел; он несравненно меньше говорил, но несравненно больше прислушивался к толкам старого управителя, старост и, очевидно, старался серьезна вникать в дело. Довольно сказать, что Сергей Васильевич до сих пор не подал ни одного проекта. Говорил ли Герасим о починке кровель - Сергей Васильевич внимательно слушал, одобрял намерение и внутренне даже сознавался, что это будет полезнее, чем тратиться на сооружение готической беседки и распространение пруда, которые должны были бы придать саду великолепный вид. Толковал ли Герасим о посадке новых яблонь - Сергей
Васильевич не переносился теперь к огромной липе, которая должна была придать красному двору английский характер; заводил ли Герасим беседу о полевых работах -
Сергей Васильевич делался еще внимательнее и не стремился воображением к фигурной решетке, и т.д. Сергей Васильевич так удивлял и вместе с тем радовал старого своего управителя, что Герасим, возвращаясь в свою комнату, забывал даже своих птиц, которых между тем развелось еще более, чем в прошлую весну.
Ясно, что такая перемена в образе мыслей и действиях Белицына не могла произойти без причины. Вот что случилось. На другой день после приезда в
Марьинское Сергей Васильевич, разговаривая о том о сем с Герасимом, случайно вспомнил о переселенцах и спросил о них. В это самое время в кабинет вошла
Александра Константиновна. Она видела, как управитель пошел к мужу, и явилась именно затем, чтоб расспросить его о своих proteges. Узнав о смерти Лапши, она взглянула на мужа и задумалась. Герасим сообразил верно, что продолжение рассказа будет не совсем приятно господам; он начал заминаться и, наконец, совсем остановился; но Сергей Васильевич и Александра Константиновна потребовали, чтоб он передал им все, решительно все, и ничего не утаивал. Старик рассказал тогда всю правду, все, что знал о житье-бытье переселенного семейства. В наивной, простодушной речи его так ясно выступала нелепость проекта Сергея Васильевича касательно луга, в таких ярких красках обрисовались лишения и тягости, которые претерпели Катерина и семья ее, что Сергей Васильевич и жена его, оставшись наедине в кабинете, долго сидели в раздумье и слова не говорили.
- О чем ты думаешь? - спросил, наконец, муж, прикасаясь ладонью к руке жены.
- Я думаю об этой бедной женщине и ее детях, думаю также о помещиках… таких, как мы… - вымолвила Александра Константиновна.