То был малый лет шестнадцати, с широким румяным добродушным лицом и толстыми губами. Нельзя было не заметить, однако ж, что губы его на этот раз изменяли своему назначению: они не смеялись. И вообще во всей наружности парня проглядывало выражение какой-то озабоченности, вовсе ему не свойственной; он не отрывал глаз от старика, как словно ждал от него чего-то особенного.
- Дедушка Кондратий, слышь! А дедушка Кондратий! - крикнул он шагов еще за тридцать. - Слышь! Что ты вечор-то говорил! Слышь, все по-твоему вышло!
- Что я говорил? Не помню, родной… о чем бишь? - промолвил старик, прерывая работу.
- А как же, помнишь, говорил, дома-то у вас, где дочка-то живет… слышь! Все как есть по-твоему вышло: ведь старшие-то сыновья Глеба Савиныча пришли!
- Так ли? Ты, паренек, толком говори - так ли? Правда ли? - произнес старик, задумчивое лицо которого вдруг оживилось.
В последнее время он только и помышлял о возвращении Петра и Василия: они, без сомнения, не замедлят оставить "рыбацкие слободы" и вернуться домой, как только проведают о смерти отца. На них основывались все надежды дедушки Кондратия: присутствие Петра и Василия должно было положить конец беспутству Гришки, должно было возвратить дому прежний порядок и спасти дочь, внучка и старуху от верной гибели. Старик не знал еще, до какой степени расстройства и разорения доведен был в последнее время дом Глеба Савиныча.
- Взаправду пришли, дедушка, - подхватил парень, - пришли ноне утром.
- Да кто ж тебе сказал? Небось Анна Савельевна у вас в Сосновке?.. Она сказала?
- Нет, вишь ты, пришли это они с нашими ребятами… те остались дома, а эти в Сосновку пришли; они все рассказали…
- Ну, слава те господи! - вымолвил, перекрестившись, старик. - Пришли-таки в дом свой! Все пойдет, стало, порядком! Люди немалые, степенные… слава те господи!