— Нет, ничего нет. А от вас?
Это было сказано ощупью, но они поняли друг друга.
— Вероятно, — пытливо улыбнулся Аммон, — вы не остались в недоумении относительно спешности прошлого моего отъезда.
— Вы должны извинить Доггера и… себя.
— Да. Во имя того, что вам известно, Доггер не смеет умирать.
— Врачи обманывают его, но я все знаю. Он не проживет до конца месяца.
— Как смешно, — сказал, идя за Эльмой, Аммон, — я знаю огородного сторожа, которому сто четыре года. Но он, правда, не смыслит ничего в красках.
Когда они вошли к больному, Доггер лежал. Ранние сумерки оттеняли прозрачное его лицо легкой воздушной тканью; руки больного лежали под головой. Он был волосат, худ и угрюм; глаза его, выразительно блеснув, остановились на Куте.
— Эльма, оставь нас, — сказал, хрипя, Доггер, — не обижайся на это.
Женщина, грустно улыбнувшись ему, ушла. Аммон сел.