— Я тебя угощаю, — мрачно сказал Хибаж шкиперу. — Ты меня не оставишь?
— Мой — никокта! — кротко ворчнул старик, и глазки его замаслились.
«Балмуши» — красный кирпичный дом, грязный и мрачный, с извилистым проходным двором, помещается поперек двух захолустных рабочих улиц. Каменные ворота аркой с одной улицы вечно животрепешут разнокалиберным, входящим и выходящим народом, картуз, косоворотка, сборные голенища и пирамидальная шапка татарина-старьевщика постоянно мелькают здесь, редко разнообразясь скошенными набок галстуком и «монополем», с трудом застегнутым красными мозолистыми руками. Внутри двора сушилось белье и мрачно, придерживаясь за стенку, сосредоточенно передвигались «ханжисты».
Когда Хибаж и Мустаняйнен подъехали к «Балмушам», у ворот, грызя семечки, стояло человек шесть парней; два татарина с пустыми мешками и несколько зоркоглазых, окладисто-бородатых типов картузной складки. Из этой толпы вышли двое; один таинственно зашептал Хибажу:
— Спиртику? А то, может, английской горькой?
— А почем? — хмуро спросил Хибаж, зная, что все равно денег не хватит.
— Горькая — тринадцать, господин.
— А спирт?
— Этот шестнадцать.
— Да, поди, «балованный»?