— Малиновка, — сказал лоцман. — Шесть копеек.
— А, — радостно изумился парень, затягиваясь и кашляя. — Скоко жалованья-то берешь? — спросил он.
Лоцман почесал бороду.
— Два ста рублев. Два ста рублев — это за навигацию. Собственный харч.
— Ага! — кивнул парень. — А я десять. Десять рублев.
— Тек-с, — сказал лоцман.
— А как ваша должность, — переходя на «вы», осведомился масленщик, — должность ваша, я полагаю, трудная?
— Кака трудность. — Лоцман махнул рукой. — Весной, восенью, окромя лета, — колесо ворочай, вот и трудность вся тут. Конешно, фарвахтер… насчет этого, скажем, кажный, соблюдающийся себя лоцман должон знать… А летом перекаты мают — верно; попыжишься, поскрипишь… Река усохла; летось ишшо песку на эстоль нанесено было…
— Случаются истории, — глубокомысленно сказал парень.
Лоцман положил голову на руки. Глаза его щурились; яркий электрический свет пронизывал бороду, сверкая рыжими искрами жестких волос, и весь он был похож не то на ободранного кота, не то на юродивого. Крепкая мужицкая мысль дремала в морщинах его лица; разило от этой мысли запахом овчины и пота, лесами и размокшим от весенних дождей суглинком.