Это было сказано ощупью, но они поняли друг друга.
– Вероятно, – пытливо улыбнулся Аммон, – вы не остались в недоумении относительно спешности прошлого моего отъезда.
– Вы должны извинить Доггера и… себя.
– Да. Во имя того, что вам известно, Доггер не смеет умирать.
– Врачи обманывают его, но я все знаю. Он не проживет до конца месяца.
– Как смешно, – сказал, идя за Эльмой, Аммон, – я знаю огородного сторожа, которому сто четыре года. Но он, правда, не смыслит ничего в красках.
Когда они вошли к больному, Доггер лежал. Ранние сумерки оттеняли прозрачное его лицо легкой воздушной тканью; руки больного лежали под головой. Он был волосат, худ и угрюм; глаза его, выразительно блеснув, остановились на Куте.
– Эльма, оставь нас, – сказал, хрипя, Доггер, – не обижайся на это.
Женщина, грустно улыбнувшись ему, ушла. Аммон сел.
– Вот еще одно приключение, Аммон, – слабо заговорил Доггер, – отметьте его в графе путешествий очень далеких. Да, я умираю.