– Я сзывал их звуком особого свистка, короткой трелью; заслышав сигнал, они возвращались немедленно.
Девушка воодушевилась.
– Вот тоже, – восковые лебеди, пустые внутри, любят, если поводишь магнетизированной палочкой, – они плывут и расходятся, как живые. Это было давно Мне кто-то подарил их. Я очень любила, бывало, водить палочкой.
Она внутренне поникла, взгрустнув тем уголком души, который следит за нами в прошлом и настоящем.
– Н-да-с, старость не радость, так-то, господин Крукс, а впрочем, все образуется..
– Непременно, – подтвердил он, – желаю вам успеха и твердости Ваша песенка хороша.
– Тави Тум не поет, – сказала, краснея и улыбаясь, девушка. – Тави Тум может только напевать про себя.
– Но слышно многим. Идите и не оглядывайтесь. Тави с недоумением покорно повернулась и отошла, кипя желанием оглянуться; хотя стыдно было ей выказать любопытство, но странно произнес Крукс эти слова, – что он хотел сказать? «Не могу», – простонала Тави, – и обернулась.
За решеткой сквера слились тени, белые стены, блеск стекол. Она увидела смутное очертание экипажа; к экипажу подошел Крукс, сел и сказал что-то рукой. Нельзя было рассмотреть ни его лица, ни темного кучера, – сцена эта явилась как бы сквозь задымленное стекло. «Лучи солнца прямо в глаза», – подумала Тави; тогда лошади побежали все быстрее, колеса завертелись, растаяли; растаял экипаж, Крукс; все исчезло, как бы уничтоженное собственным движением на одном месте, и за решеткой ветерок метнул пыль.
– Это я сплю среди белого дня, – сказала Тави, оторопев и протирая глаза. – Конечно! Глаза уже слиплись. Он ушел, и более ничего Но, как простенько хорошо может быть от пустякового разговора.