Джесси стало его жаль, поэтому она сочла нужным вступиться.
— Вы правы, — громко сказала она, всех удивив своими словами, — точно такое же впечатление у меня. Эта женщина напоминает дурную мысль, преступную, может быть, спрятанную, как анонимное письмо, в букет из мака и белены. Посмотрите на ее сладкий, кошачий рот!
— Джесси! Джесси! — воззвала Ева.
— Вы шутите! — сказал Гаренн.
— Как же я могу шутить? Я всегда говорю, что думаю, если спор.
— Джесси не лукавит, — вздохнула Ева, любуясь ее порозовевшим лицом, — но как все мы различны!
— Я вам очень признателен, — сказал Детрей, отрывисто поклонившись девушке. — Теперь мой левый фланг имеет прикрытие.
— А правый? — возразил Гаренн, сидевший по правую сторону от Детрея. — Я выстрелю. Вы попросту клеветник, хотя, разумеется, честный, как и ваша пылкая соумышленница. Эпоха, когда жил да Винчи, — эпоха жестокости и интриг, — невольно соединяется вами с лицом портрета.
— Положим, — возразила Мери, — а «Беатриче» Гвидо Рени? Джесси сказала:
— Приятную женщину не мог нарисовать человек, смотревший на казни ради изучения судорог; он же позолотил мальчика, и был он вял, как вареная рыба. Я не люблю этого хитрого умозрителя, вашего Винчи.