— Боже мой! Опять нас на ту же диету! — вскричала Розита, — но вы, в наказание, съедите ее сами всю!
— Ну, я ему помогу, — сказала Мерседес.
— И я! — воскликнул Леклей. — Я тоже хочу яичницы!
— Пустите, теперь мы достряпаем, — заявила Розита и оттеснила Детрея.
Наконец, сковорода была перенесена в комнату, и кушанье разошлось по тарелкам, причем женщины ежеминутно вскакивали, спохватываясь о вещах, которые, по безалаберности их жизни, находились в разных углах; с трудом разыскали ложки и ножи. Однако механический штопор лежал на видном месте, и Леклей открыл все бутылки; вино ударило в головы, и попойка, а с ней разноголосая болтовня прочно утвердились в тихом доме на безлюдном шоссе. Но Детрей, хотя он и делал усилия попасть в тон, не был ни пьян, ни свой здесь; никто не знал этого; он это чувствовал сам.
Сыграв на мандолине две арии, Детрей встал с дивана и перешел в кресло; на столике перед ним лежал тяжелый альбом. Едва он раскрыл его, как Мерседес, внимание которой к этому человеку внезапно усилилось, подошла и, став у его плеча, сзади, добродушно сказала:
— Какой грустный! Устал от яичницы! Что же, вы не прочь поухаживать?
— Поухаживать… За кем? — рассеянно ответил Детрей. Она стояла совсем близко, так что его плечу стало тепло. Однако ощущение таинственного подарка не покидало Детрея, и он был снова такой, каким вышел от Евы Страттон.
— Ну, разумеется, если я говорю с вами… Мерседес не договорила и отодвинулась.
— Тирнаур весь вечер вспоминал вас, — сказал Детрей и перевернул страницу альбома.