— Но ведь я никогда прежде не был вором, — серьезно сказал я, — уверяю вас никогда, оттого-то мне так и грустно теперь.
— Ты врешь, — произнес Рипстон, также еще не спавший.
— Нет, право, — уверял я, — умри я на этом месте, если неправда.
— Ну, что же, — заметил Моульди, — ты точно также и теперь можешь сказать: умри я на этом месте, если я вор.
— Нет, этого я не скажу, а то, пожалуй, и в самом деле умру, теперь ведь я вор.
— Пустяки! какой ты вор, — вскричал Моульди, — разве то, что ты сегодня сделал, можно назвать воровством? Это совсем не воровство.
— А что же это такое? Мне всегда говорили, что брать чужое, значит воровать.
— Это говорят люди, которые сами не пробовали и потому не понимают, — сказал Моульди, приподнимаясь на локоть чтобы удобнее обсудить интересный вопрос. Вот видишь: если какой-нибудь мальчик войдет в лавку на Ковент-Гарденском базаре, да запустит руку в ящик с деньгами, его поймают, это будет воровство; если он полезет в карман к богатой леди или джентльмену, пока они там что-нибудь покупают — это также воровство. За это отдадут под суд, и судья также скажет, что это воровство. Ну, а если какой-нибудь маленький мальчишечка старается честным образом заработать себе полпени, да его поймают с чужими орехами или с чужими яблоками, разве, ты думаешь, его будут судить? Никогда! Просто торговец даст ему подзатыльника, и самое большое, если позовет сторожа; тот поколотит его палкой, да и отпустит, а разве бы сторожу позволили самому расправляться с настоящими ворами? Ни за что.
Моульди говорил, конечно, то, что сам думал; если же нет, то его желание облегчить мои страдания было очень великодушно. Однако, сколько ни старался и он, и Рипстон утешить меня, тяжесть продолжала лежать на моей совести.
— Если брать орехи и другие вещи не называется воровать, так как же это называется? — спросил я у Моульди.