У Моульди были деньги на кофе. Вчера вечером он подержал лошадь одному господину, зашедшему в ресторан поесть устриц, и получил шесть пенсов. Четыре пенса мы истратили на ужин, а два оставили себе на завтрак.
Мы вышли на улицу, дрожа от холода. Шел дождь, хотя не сильный, но очень частый; на мостовой было мокро и грязно. Мы не успели еще дойти до кофейной, как я почувствовал, что моя рубашка и панталоны промокли насквозь и прилипли к телу. Я не забыл своего вчерашнего решения и все собирался с духом, чтобы высказать его; но как я мог собраться с духом? Я был голоден, я промок до костей, я чувствовал, что буду совсем одиноким и беспомощным, если поссорюсь с моими теперешними товарищами.
— Пожалуйте нам три чашки кофе на два пенса, — потребовал Моульди у буфетчика.
Все было кончено. Если бы этот кофе принадлежал кому-нибудь другому, я, пожалуй, высказал бы свое решение, но я не мог, принимая угощение Моульди, попрекать его промыслом.
Прежде чем мы допили кофе, Моульди сказал:
— Ну, не прохлаждайтесь! Сегодня нам будет много дела. Знаешь, Смитфилд, в хорошую погоду всякий сам бегает по своим делам, а в дурную все норовят как бы кого-нибудь нанять за себя.
Это оказалось верным. Дождь лил все утро, и работы у нас было вдоволь. Я заработал одиннадцать пенсов, Рипстон шиллинг и полтора пенса, а Моульди девять с половиной пенсов. Меня очень радовало, что я добыл больше Моульди. Хотя я промок до костей и больно порезал себе палец на ноге, наступив на разбитую бутылку, но я чувствовал себя необыкновенно счастливым, посматривая па свои деньги, добытые честным трудом. Рипстон и Моульди, заработав себе достаточно на пропитание, также не стащили ни одного яблочка на рынке.
— Вот, можно сказать, честно поработали утро, — сказал, принимая от нас деньги, Моульди, который всегда был нашим казначеем.
— Это лучше, чем добывать разные вещи дурным манером, да продавать их, — осмелился заметить я.
— Еще бы, конечно, так больше добудешь!