— Нравятся, нравятся, Оски, это есть такие стихи, — кротко говорит мистер Бантинг.
— «Увянь, прекрасная роза» — стихи? — презрительно возражает Оски. — Чудн ы е стихи, на мой взгляд. Ни рифмы, ничего. Вы бы лучше спасибо сказали. С меня бы и довольно.
— Спасибо, — говорит мистер Бантинг самым ласковым голосом. — Только это проза, Оски.
Он оставляет соседа слегка уязвленным и несет розы в дом. Когда он по-настоящему уйдет на покой, он тоже будет растить розы, много роз всяких сортов. Заведет оранжерею и садовника. Да и мало ли еще что.
Он садится в кресло и сразу принимает самую удобную позу. Никогда раньше кресла не казались ему такими удобными, должно быть, они, как скрипки, с годами становятся лучше. Набив трубку, он опять откладывает в сторону, стараясь вспомнить, о чем же это он думал. Что-то надо было сделать или сказать — не припомнишь, что именно. Ну, потом само собой всплывет.
Он задремал, и вдруг шаги разбудили его.
Перед ним стояла Джули, в шляпе и пальто, видимо, собираясь уходить.
— Здравствуй, папочка, — сказала она и, видя, что отец один, подошла поближе и прижалась щекой к его лицу. — Папочка, не одолжишь ли ты мне пять шиллингов до жалованья? Я видела очень милую шляпку. Это в последний раз, дорогой папочка.
— Посмотрим, — ответил мистер Бантинг, роясь в жилетном кармане с той же напускной серьезностью, с какой, бывало, искал медную монетку для Джули, когда она была ребенком. Но у него оказалось всего четыре шиллинга шесть пенсов. И с некоторым опозданием — теперь с ним это бывало сплошь и рядом — он припомнил, что эти деньги отложены им на бутылку виски.
— Больше у меня нет, — сказал он с грустью, и они оба замолчали.