Но в этом собрании изваянных богов и героев его охватывает тоска по исчезнувшему другу:
…меж тем в толпе молчаливых кумиров
Грустен гуляю: со мной доброго Дельвига нет;
В темной могиле почил художников друг и советник
Как бы он обнял тебя! Как бы гордился тобой!
Печальный колорит этой зимы сгущался и от тяжелой болезни матери поэта. Надежда Осиповна умирала. «Раух и Спасский (известные петербургские врачи) не имеют никакой надежды», сообщает Пушкин в письме к Осиповой в октябре 1835 года. Долголетняя болезнь печени, упорный кашель, боли в груди и боку прочно привязывают ее к постели. Письма из Тифлиса любимого сына Льва, проигрывавшего по тридцать тысяч и не перестававшего сообщать родителям о своей тяжелой нужде, вызывали у умирающей сильнейшие припадки. Всю зиму она медленно агонизировала в маленьком деревянном доме на углу Шестилавочной и Графского переулка, где поселились теперь старики Пушкины. Поэт постоянно бывал у них. Надежда Осиповна словно возмещала теперь своему первенцу недостаток нежности к нему в его детские годы. Когда 29 марта мать скончалась, Пушкин был, видимо, сильно огорчен этой потерей. Он уехал вслед за телом в Михайловское — родовую ганнибаловскую вотчину, где решено было похоронить умершую рядом с могилами ее родителей, Осипа Абрамовича и Марьи Алексеевны, — у самых стен Святогорского монастыря.
Место это нравилось Пушкину. Вокруг холмы Тригорского, михайловские рощи, стены древних сооружений эпохи Грозного, плиты с именами Ганнибалов. Пушкин говорил вскоре Нащокину, что подыскал ему в деревне «могилку сухую, песчаную», где сам ляжет рядом с ним. Впечатление это отразится вскоре в стихотворении «Когда за городом, задумчив, я брожу…» Общему виду убогого загородного погоста с мавзолеями купцов и чиновников здесь противопоставляется деревенское «кладбище родовое, где дремлют мертвые в торжественном покое…»
От встреч с друзьями весной 1836 года в Михайловском, Пскове и Москве у поэта создается горестное впечатление, что молодость ушла безвозвратно, что вчерашние беспечные юноши превратились в людей зрелых, уже отягощенных пережитыми годами. 14 апреля он писал Языкову: «Поклон вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти, от Евпраксии Николаевны, некогда полувоздушной девы, ныне — дебелой жены, в пятый раз уже брюхатой…»
В Москве Пушкин встречается с Михаилом Орловым — арзамасским «Рейном», некогда вождем республиканцев и кандидатом в диктаторы, теперь тревожно ищущим путей к примирению с властью.
Александр Раевский женат и уже не кажется в московских гостиных таким неотразимым и властным «демоном», как на декоративном фоне Эльбруса и Черного моря. Выразитель вольнолюбивых надежд Чаадаев, пройдя через годы болезней и мрачного затворничества, ищет спасения в католической философии. «Нащокин здесь одна моя отрада», пишет Пушкин из Москвы, ценя теперь непосредственную жизненную одаренность своего приятеля выше эрудиции и декламации всех теоретиков, «демонов» и ораторов.