В этой мольбе сказалась благоговейная нежность молодого поэтического поколения к своей первой и лучшей надежде — Пушкину.
Начальство до последнего момента не оставляло Пушкина в покое. К выпускному экзамену он должен был написать стихотворение «Безверие» на тему о муках атеиста. Таково было прощальное назидание Энгельгардта, вполне соответствующее общему направлению педагогической системы, «набожность» которой могла только усилиться с лета 1816 года, когда Разумовского сменил известный мистик А. И. Голицын. Ведомство его получило новое наименование — министерства народного просвещения и духовных дел, а по меткой формуле Карамзина — «министерства затмения».
Задание Энгельгардта никак не соответствовало воззрениям Пушкина. Его «Безверие» — такое же стихотворение «на заданную тему», как «Воспоминания в Царском Селе», написанное с таким же тонким пониманием жанра и такими же отличными стихами. По некоторым строфам того же 1817 года можно судить, насколько вольнодумство молодого Пушкина осталось непоколебленным этим публичным исповеданием.
В полдень 9 июня во второй раз появился в лицее Александр I. Новый министр Голицын представил царю всех выпускаемых воспитанников. Снова, как и 19 октября 1811 года, в лицейском зале прозвучало имя Александра Пушкина. Но теперь его сопровождал чин коллежского секретаря, уже меркнущий в славе первоклассного поэта, обласканного Державиным, Карамзиным и Жуковским.
Лицейское шестилетие мало дало Пушкину в плане учебных программ. Впоследствии другой великий поэт и отчасти педагог, Мицкевич, писал о царскосельском лицее: «В этом училище, направляемом иностранными методами, юноша не обучался ничему, что могло бы обратиться в пользу народному поэту; напротив, все могло содействовать обратному: он утрачивал остатки родных преданий; он становился чуждым и нравам, и понятиям родным. Царскосельская молодежь нашла, однакож, противоядие от иноплеменного влияния в чтении поэтических произведений Жуковского».
Стихи, действительно, спасали от официальной педагогики. Главным стимулом развития Пушкина в школьные годы было общение с крупными русскими писателями и молодой товарищеской средой, где уже развивались лирики различных направлений. Но не вполне бесследно прошли для него и некоторые лицейские курсы. То, что соответствовало в программах школ позднейшему филологическому факультету, обычно воспринималось Пушкиным с интересом и прилежанием. Образцы классической литературы, упражнения в слоге и поэтическом искусстве, теория словесности, учение о художественном переводе, эстетика, изящные искусства, французская литература, некоторые отделы истории — ко всему этому Пушкин проявляет вкус и относится с живым вниманием. Недаром из всех его учителей только «словесники» Кошанский и Будри отмечают в его выпускном свидетельстве превосходные успехи (если не считать еще учителя фехтования Вальвиля).
Но и лучшие лекторы лицея не удовлетворяют его проснувшихся интересов и запросов. Дефекты преподавания своеобразно восполняются Пушкиным непосредственными впечатлениями от чтения и общения с даровитыми и знающими людьми. Пушкин всегда любил учиться в разговорах с выдающимися мыслителями, учеными, писателями, государственными деятелями. Он умел выбирать себе собеседников, которые расширяли его кругозор, будили мысль, обогащали познания. Он словно стремился проводить в жизнь известное изречение Вольтера: «Я люблю людей, которые мыслят и заставляют меня мыслить».
К этой живой школе присоединялось чтение. Лицейских профессоров восполняли великие современные писатели и лучшие поэты России и Франции. Так, курсы Кошанского получали живое истолкование в общении с Жуковским и Батюшковым, лекции Будри углублялись строфами Лафонтена и Вольтера, Кайданова восполнял Карамзин, а Куницына — Чаадаев.
Все это значительно расширяло школьные программы и способствовало творческому развитию Пушкина. Прослушав шестилетний курс наук, он выходит из лицей девятнадцатым учеником с весьма скромными баллами, но уже с первыми листками «Руслана и Людмилы». Пусть в дипломе поэта отмечены его умеренные успехи по географии и статистике, — он уже запел песню, которой, не суждено смолкнуть:
Дела давно минувших дней,