— Хоть бы скорей, — говорит Седов и затягивается, — хуже нет, как ждать.
— Наскучил?.. — спрашивает Игнатьев. — Гитару я забыл взять.
— Брось шутить-то, — сердито говорит Родимцев.
— А ведь страшно, ребята, — говорит Седов, — дорога эта стоит белая, мёртвая, не шелохнётся. Вот сколько жить буду, забыть не смогу.
Игнатьев молчит и смотрит вперёд, слегка приподнявшись, опершись руками о края своей ямы.
— Я в прошлом году, как раз в это время, в дом отдыха ездил, — говорит Седов и сердито плюёт. Его раздражает молчание товарищей. Он видит, что Родимцев, совершенно так же, как Игнатьев, смотрит, слегка вытянув шею.
— Старшина, немцы! — протяжно кричит Родимцев.
— Идут! — говорит Седов и негромко вздыхает.
— Ну, пылища, — бормочет Родимцев, — как от тыщи быков.
— А мы их бутылками! — кричит Седов и смеется, плюёт, матерится. Нервы его напряжены до предела, сердце колотится бешено, ладони покрываются тёплым потом. Он ихвытирает о шершавый край песчаной ямы.