Крымов спросил её:
— Что ж, вы так и живёте одна?
Она ответила:
— И что ж, сижу в темноте, песни пою или сама себе сказки рассказываю.
Красноармейцы сварили чугун картошки, поели, старуха стала у двери и сказала:
— Теперь вам песни петь буду.
И запела грубым, сиплым голосом, голосом не старухи, а старика. Потом она сказала:
— Ох и здорова я была — конь! — И, помолчав, сообщила: — А позавчера Ваня мой приходил во сне ко мне. Сел на стол и в окно смотрит. Я: «Ваня, Ваня», а он всё молчит, молчит и в окно смотрит.
Она предложила ночёвщикам все без остатка свои запасы: дрова, горсть соли к картошке, а Крымов знал, как бабы в деревнях теперь скупы на соль; отдала подушку, тюфяк, набитый соломой, отдала своё одеяло.
Затем она поставила на стол лампочку без стекла, принесла пузырёк, где хранился у неё, видимо, заветный запас керосина, и вылила его в лампу.