Гагаров, высокий старик с длинным, узким лицом, с длинными худыми руками и необычайно белыми тонкими пальцами, с длинными ногами, худоба которых угадывалась под болтавшимися брюками, входя в комнату, спросил:
— Конечно, сводку слыхали? Ростов сдан, Новочеркасск сдан.
— Вот как,— сказал Михаил Сидорович и провёл ладонью по глазам,— а мне Агриппина Петровна сообщила, что сводка хороша: уничтожено восемьдесят два танка и два батальона пехоты, пленных взяли.
— О господи, вот уж дура старуха,— сказал Гагаров и нервно, быстро подёрнул плечами.— Я к вам пришёл искать утешения, как больной идёт к врачу. Да, кроме того, у меня к вам и дело есть.
В это время воющий звук мотора заполнил воздух, покрыл все шумы города — это самолёт-истребитель делал в небе свечу.
Когда звук мотора затих, Мостовской сказал:
— Я не утешитель, но вот какая вещь: мой оптимизм как раз в том, что говорила бесхитростная Агриппина Петровна. Оптимизм сводки в том, что кажется незначительным. Ростов — печаль, горе, но не в этом решение войны. Мелкий шрифт сводок за нас каждый день, каждый час. Три тысячи километров фронт — каждый час война, вот уже год. Вот чего не пишут даже мелким шрифтом… При движении фашисты теряют не только кровь! Продвинулись, сожгли тысячи тонн бензина, амортизировали на некий процент моторы, стёрли резину на колёсах, да ещё тысячи прорешек… Для главного итога войны эти пустяковины важнее сенсаций.
Гагаров с сомнением покачал головой.
— Вы посмотрите, как они идут! Ясно ведь, по продуманному плану.
Михаил Сидорович махнул рукой: