В этот душный летний вечер, когда война бушевала в степи в своём неукротимом стремлении на восток, всё в городе казалось особенно торжественным, полным значения и смысла: и громкий шаг патрулей, и глухой шум завода, и голоса волжских пароходов, и короткая тишина.
Они сели на свободную скамейку. С соседней скамейки, где сидели две парочки, поднялся военный, подошёл к ним по скрипящей гальке, посмотрел, потом вернулся на место, что-то негромко сказал, послышался девичий смех. Старики смутились и покашляли.
— Молодёжь,— сказал Андреев голосом, в котором одновременно чувствовалось и осуждение и похвала.
— Мне говорили, что на заводе работают эвакуированные ленинградцы, рабочие с Обуховского завода{6},— сказал Мостовской.— Хочу к ним съездить: земляки.
— Это у нас, на «Октябре»{7},— ответил Андреев.— Я слыхал, их немного. А вы приезжайте, приезжайте.
— Вам пришлось участвовать, товарищ Андреев, в революционном движении при царском режиме? — спросил Мостовской.
— Какое моё участие — листовочки читал, конечно, две недели посидел в участке за забастовку. Ну и с мужем Александры Владимировны беседовал. На пароходе я кочегаром был, а он студентом практику отбывал. Выходили мы с ним на палубу и вели беседу.
Андреев вынул кисет. Они зашуршали бумагой, стали свёртывать самокрутки.
Тяжёлые искры щедро и легко скользнули вниз, но шнур не хотел принять искру.
Сидевший на соседней скамейке военный весело и громко сказал: