Дым и запахи военных пожарищ!
Много различий в их кажущемся угрюмом и горестном однообразии. Дым пожара в сосновом лесу, лёгкий хвойный туман, голубой пеленой плывущий среди высоких медных стволов… Горький и сырой дым пожара в лиственном лесу, жмущийся к земле, холодный и тяжёлый… Чадное пламя созревшей пшеницы, тяжёлое, медленное, жаркое, как горе народа; быстрый, широкий пожар в сухой августовской степи… Ревущий огонь заскирдованной соломы, жирный, округлый дым горящей нефти…
Тяжело и жарко дышал в этот вечер сожжённый Сталинград. Воздух был необычайно сух, от стен домов несло жаром, пресыщенный огонь вспыхивал то здесь, то там, лениво дожирая остатки всего того, что могло гореть. Внутри зданий курился дым, медленно, струйками выползал через пустые окна, поднимался в провалы крыш.
Раскалённые груды обрушившихся кирпичей и штукатурки, лежавшие в полутьме подвалов, рдели тёмным, мерцающим светом. Пятна вечернего солнца, ложившиеся на стены и просвечивавшие в проломах, красно-фиолетовые облака казались частью пожара и были неотделимы от огня, зажжённого человеком.
Запах раскалённой извёстки и камней, чад горелых перьев и залитого водой угля, запах горелой масляной краски, смешавшись вместе, тревожили душу.
Странная пустая тишина стояла над вечно шумным и говорливым городом, но небо, нависшее над ним, казалось почему-то не таким далёким и оторванным от земли, как в обычное мирное время. Оно сблизилось с улицами, площадями, сблизилось с городом так, как сближается небо в вечерний час со степью, тайгой, полями, морем.
Михаил Сидорович очень обрадовался встрече с Софьей Осиповной.
— Удивительная вещь,— сказал он,— в моей комнате уцелел потолок и даже стёкла не выбиты, возможно единственные в Сталинграде, пойдёмте ко мне.
Дверь им открыла бледная, с заплаканными глазами старуха.
— Знакомьтесь с Агриппиной Петровной, заведующей моим хозяйством,— сказал Мостовской.