Но почему-то больше всего нравился Даренскому и отвечал его душевной потребности такой разговор:
«А-а, старый знакомый, вот где довелось встретиться! — Помолчать, улыбнуться: — Садись, садись, знаешь, как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон. Пей чай, закусывай, проголодался, верно, с дороги… А ну, скажи, какую бы должность хотел получить, сейчас вместе сообразим…»
И увидать, как дрогнет от волнения и душевной признательности лицо бывшего его начальника…
Он сам дивился тому, что человек, причинивший ему зло, сейчас не казался ему врагом.
Он был честолюбив и тщеславен, вероятно, не больше других людей, но так как в жизни часто ущемлялось его честолюбие и тщеславие, он страдал, раздражался, постоянно думал об этом. И случалось, что он, серьёзный тридцатипятилетний подполковник, устраивал ребячьи воображаемые пиршества для своего тщеславия.
7
Утром к переправе из Камышина на Николаевку подъезжали одна за другой грузовые машины, подходила пехота.
Августовский горячий воздух, мерцая, переливался над рыжей щетиной скошенных пшеничных полей, над увядшими листьями бахчей.
Регулировщики прятались от солнца под стены домиков и, отгоняя флажками подъезжавших, кричали:
— Стой, куда прёшь, не видишь, баржа ушла, рассредоточивайся!