Благословенное чрево молодой женщины бременело развивающейся новой жизнью…

Доктор Штейнвег отошел от окна, сел за свой письменный стол и закрыл глаза, как будто у него не хватало сил дольше созерцать великолепия расцветшей природы.

Грядущая судьба не считается ни с чем, — думал он; ничего она не хочет знать, — ни зимы, ни лета, ни дня, ни часа, ни посева и жатвы, ни цветка и плода…

И все же прав великий британец, требующий от жизни человека одного: зрелости…

Штейнвег задумался о своем прошлом.

Иные плоды созрели, правда, из ярких цветов юности; правда, грядущее не застигнет его совсем неготовым; но лучший цветок его жизни сломался, еще не распустившись…

И вспомнилась ему его молодость.

В глазах женщин — девушек и матерей среди своих знакомых — он считался еще и теперь молодым, несмотря на свои седые волосы: он был неженат и располагал блестящими средствами. Но ему вспоминалось действительная молодость его.

Он вспоминал свою молодую любовь, которой были посвящены его первые стихи и слезы.

Целомудренно, серьезно и чисто было его чувство; на один единственный робкий поцелуй хватило у него дерзновения в один блаженный миг… И одинокий, суровый ученый не мог не улыбнуться и теперь, при воспоминании об этом поцелуе и о том, как смутились они оба тогда…