— Смею ли я смотреть на кого-нибудь!
— Чего же ты тогда вздыхаешь по ночам?
— Позвольте мне рассказать вам все от чистого сердца, — вымолвила Дяо Шань.
— Не скрывай от меня ничего, ты должна говорить мне только правду, — ответил Ван Юнь.
— Вы всегда были милостивы ко мне, — начала Дяо Шань. — Вы научили меня петь и танцевать и обращались со мной так хорошо, что если бы даже я умерла ради вас, и то я не отплатила бы и за десятую долю ваших благодеяний. С недавних пор я стала замечать, что вы, господин мой, сурово хмурите брови. Причиной тому, наверно, какое-то государственное дело, и я не осмеливаюсь спрашивать. Вот и сегодня вы опять чем-то озабочены. Я вижу это и потому вздыхаю. Если бы я могла вам чем-нибудь помочь, поверьте, я не пожалела бы своей жизни.
— Кто знает! — воскликнул Ван Юнь, стукнув посохом о землю. — Может быть, судьба Поднебесной в твоих руках? Идем-ка со мной!
Дяо Шань последовала за Ван Юнем в его покои. Отослав всех служанок и наложниц, Ван Юнь усадил Дяо Шань на цыновку и почтительно поклонился ей.
— Зачем вы это делаете? — испуганно вскричала Дяо Шань, падая перед ним ниц.
— Сжалься над людьми Поднебесной! — промолвил Ван Юнь, и слезы ручьем хлынули из его глаз.
— По вашему приказанию я готова десять тысяч раз умереть, — отвечала Дяо Шань.