Он приказал страже схватить неизвестного и немедленно доставить во дворец. Но, увидев этого человека, все изумились, — это был не кто иной как ши-чжун Цай Юн.
— Дун Чжо мятежник и сегодня казнен, — с раздражением сказал Ван Юнь. — Весь народ ликует. Ты тоже подданный Хань, почему же ты не радуешься за государство, а позволяешь себе оплакивать мятежника?
— Хоть я и не обладаю талантами, — покорно отвечал Цай Юн, — но я знаю, что такое долг! Разве посмел бы я повернуться спиной к государству и обратиться лицом к Дун Чжо? Но однажды я испытал на себе его доброту и поэтому не смог удержать слез. Я сам знаю, что вина моя велика. Если вы оставите мне голову и отрубите только ноги, я смогу дописать историю Хань и тем искуплю свою вину. Это было бы для меня счастьем!
Все сановники жалели Цай Юна и просили пощадить его. Тай-фу Ма Жи-ди шепнул Ван Юню:
— Цай Юн — самый талантливый человек нашего времени. Если дать ему возможность написать историю Хань, он будет нашим верным слугой. К тому же сыновнее послушание его давно известно. Не торопитесь казнить его, дабы не вызвать недовольства в народе.
— Когда-то император У-ди пощадил Сыма Цяня и разрешил ему писать историю. Это привело лишь к тому, что клеветнические россказни перешли в последующие поколения. Ныне государственное управление в большом беспорядке, и разрешить талантливому чиновнику, приближенному государя, держать в руках кисть — значит подвергнуться его злословию.
Ма Жи-ди молча удалился.
— Разве Ван Юнь заботится о нашем будущем? — говорил он чиновникам. — Способные люди — опора государства; законы — твердая основа нашей деятельности. Можно ли долго продержаться, если уничтожить опору, отбросить законы?
Ван Юнь не послушался Ма Жи-ди; он приказал бросить Цай Юна в тюрьму и задушить его. Узнав об этом, люди горевали. Потомки осуждали Цай Юна за то, что он оплакивал Дун Чжо, но наказание его считали чрезмерным и сложили такие стихи:
За что же в конце концов лишили жизни Цай Юна?