— Одна благородная особа желала бы поговорить с вами завтра рано утром в такой-то церкви.

На это монах с любезным видом сказал, что придет туда согласно его приказанию, и в назначенное время весело туда отправился. Здесь он нашел ожидавшую его благородную мадонну, которая, уединившись с ним в капелле, повела речь таким образом:

— Любезный брат Паоло, я знаю, что ты осторожен и весьма близок к твоему господину, и потому полагаю, что с моей стороны будет весьма разумно в целях сохранения его и моей чести, а также для моего успокоения открыть тебе всю мою тайну — не иначе, чем я это сделала бы перед своим духовным отцом. И прежде чем пойти дальше, я хотела бы услышать от тебя — и заклинаю тебя любовью и верностью, которую ты питаешь к твоему господину, сказать мне правду, — написаны ли некоторые письма, которые я тебе сейчас покажу, рукою твоего господина. Говорю я это потому, что несколько времени тому назад один молодой человек, которого мы держим в доме в качестве учителя моих братьев, доставил мне от имени князя несколько писем, таких пылких и преисполненных любви, каких еще никогда не писал женщине самый страстный влюбленный, и все эти письма заканчивались просьбой указать время и способ для свидания с ним. И писавший эти послания, и сами они настолько измучили мой ум, что я не могу найти никакого успокоения, так что я почти начинаю опасаться за свою жизнь. Я подозреваю, что упомянутый учитель подослан одним из моих старших братьев, который желает, быть может, подвергнуть решительному испытанию меня и мою твердость; а заключаю я это из того, что, когда они однажды рассуждали вместе с другими моими близкими о достоинствах и добродетелях различных знатных господ, называя то одного, то другого, я, побуждаемая истиной, а также любовью, которую я естественно и без всякой другой причины питаю к князю, с жаром заявила, что он является не только украшением двора, но светочем и образцом для всей нашей Италии. Услышав эти слова, один из моих братьев обернулся в мою сторону и приказал мне замолчать, и с тех пор он никогда более не смотрел на меня добрым взглядом. Вот почему эта мысль смущает меня так сильно, что я почти совсем потеряла сон и аппетит. С другой же стороны, я иногда говорю себе: вполне возможно, что тот сказал правду и что князь, глядя на меня подчас больше, чем бы следовало, полюбил меня и решился написать мне с такой пылкостью. Но если бы это было так, то, хотя это и менее опасно, все же оно причинило бы мне сердечную боль, так как мне хотелось бы, чтобы он поступал, как подобает хорошему рыцарю, и чтобы его любовь была сходна с моей, то есть была настолько сдержанной, что не переходила бы грани целомудрия, ибо я не настолько еще потеряла самообладание, чтобы не сознавать необходимости поставить честь выше всякой чувственности.

С этими, а также другими весьма искусно подобранными словами она показала ему упомянутые письма, которыми она думала внушить ему больше доверия к своей складно сплетенной и сочиненной басне. Брат Паоло, будучи человеком опытным и не раз с успехом упражнявшимся в подобных битвах, сразу понял и разгадал потаенные желания дамы; однако он шаг за шагом все более восхищался ее рассуждениями и испытывал смущение, что в столь юной женской душе таится столько хитрого уменья вместе с таким лукавством; но вместе с тем он обратил внимание также и на то, что, когда она несколько раз произносила имя князя, она менялась в лице, и это доказало ему, что она испытывает великую и жестокую страсть. Поэтому он решил, следуя тому же ветру, поплыть по этому приятному морю и ответил ей так:

— Госпожа моя, раз вы великодушно удостоили открыть мне вашу тайну, вы можете быть спокойны, что в целях сохранения как вашей чести, так и чести моего господина я буду хранить об этом деле полнейшее молчание, какого требует, по вашему и по моему мнению, его важность. Ваши опасения, основанные на веских доводах, заслуживают внимания и не могут быть отброшены без зрелого размышления; однако, хотя нельзя считать невозможным, чтобы ваши братья замыслили это дело с такой преднамеренной целью, все же я не могу себе представить, чтобы они, при всей своей осторожности, захотели передать свою честь в руки иноземного школяра, в то время как они имели много других, более осторожных способов убедиться в этом. Но, предоставляя природе разобраться в том, что здесь истинно и что ложно, и возвращаясь к вашему делу, скажу, что мой синьор никогда не писал этих писем, и я бы очень удивился, если бы это было так, потому что он имеет обыкновение никогда не писать собственной рукой ни одной женщине, как бы сильно он ни был влюблен в нее, до тех пор, пока не испытает ее любовь; в начале же его влюбленности все письма и поручения задумываются и выполняются одним весьма приближенным к нему придворным. И потому я вполне уверен, что эти письма написаны рукою последнего, тем более что я, кажется, знаю этого школяра, ибо много раз видел, как он имел близкие сношения с упомянутым придворным. И к этому убеждению меня склоняет еще то, что во время моих частых бесед с князем о прекрасных дамах он с легким вздохом, слабо вырывавшимся из его груди, ставил вас выше всех других женщин, и хотя он говорит редко, мало и осторожно, однако он несколько раз сообщил мне под секретом, что любит только вас одну. Итак, хотя вы и не нуждаетесь в моем совете для своих предначертаний, мне кажется полезным, чтобы вы разрешили мне рассказать это дело со всеми вашими опасениями моему господину; при этом, без всяких писем или поручений, я самолично берусь быть вашим посредником. Завтра или послезавтра синьор должен прибыть в Салерно, и мне не составит труда отправиться туда, чтобы услужить вам и ему; а добившись того, чего можно будет добиться, я тотчас же возвращусь обратно; и если я найду дело таким, каким не сомневаюсь найти его, я смогу далее, посоветовавшись с вами, принять решение и дать такой ход вашему делу, какой вы найдете лучшим. А для того чтобы не терять времени и поскорее узнать ответ, советую вам внимательно проследить за тем, как я проеду мимо вашего дома и окликну одного юношу, живущего против вас; таким способом вы узнаете, что я возвратился и что на следующее утро мы встретимся на этом самом месте.

Девушка, уверенная, что провела монаха и что ее замысел увенчался полным успехом, внутренне так ликовала, как если бы она была увенчана небесным сиянием. Когда монах закончил, она сказала ему:

— Умоляю тебя осведомить меня также и обо всем остальном, подобно тому как ты уже отчасти рассеял мои опасения, именно сообщить мне все, что сможешь извлечь от твоего единственного и дорогого синьора, дабы моя измученная душа могла найти хоть некоторое успокоение.

Закончив свою беседу, они оба разошлись по домам довольные, хотя и по разным причинам. И Фортуне (гораздо более благоприятствовавшей началу предприятий указанного князя, чем его дальнейшей неприкосновенности) было угодно, чтобы монах нашел дома известие о том, что князь находится в пути и через день прибудет в Неаполь. Увидев его, брат Паоло с великим удовольствием рассказал ему историю хитрого замысла влюбленной девушки. Князь выслушал его с не меньшим удивлением, чем удовольствием, и хотя он совсем мало видел эту девушку и даже не помнил, красива ли она, однако, сочтя себя обязанным полюбить ту, которая его любит, он попросил монаха устроить таким образом, чтобы они могли как можно скорее очутиться вместе.

Монах, весьма обрадованный и готовый услужить господину, не успел выйти от него, как тотчас же отправился к дому девушки и дал ей условленный знак, который она приняла с величайшим удовольствием, и на следующее утро она пришла к назначенному месту, где нашла монаха, сказавшего ей:

— Мой дорогой синьор кланяется тебе; на твое счастье он прибыл вчера вечером в Неаполь, и когда я подробно передал ему весь наш разговор, я не мог получить от него иного ответа, как то, что он просит и умоляет тебя, во имя той глубокой любви, которую он к тебе питал и питает и которую ты по заслугам питаешь к нему, указать ему способ свидеться с тобой сегодня же вечером, дабы, не доверяясь ни одному живому человеку, он мог открыть тебе то, что под крепким затвором он хранил и хранит в своем страстном сердце.