— Предоставь заботу об этом мне. Если бы он был самым плохим человеком на свете, то и тогда бы он меня не обманул, так как он питает ко мне не меньшую любовь, чем к себе самому.
И, покинув Лодовико, монах отправился туда, где с большим нетерпением поджидал его Диэго. Последний, завидев брата Антонио, приветствовал его, как полагается, а монах, ответив на приветствие, отвел феррарца в сторону и, показав тайком свою великую драгоценность, попросил его, ради любви к нему, сказать, сколько она на самом деле стоит. Посмотрев на камень, Диэго сначала выказал изумление, а затем с улыбкой сказал:
— Мессер, вам угодно надо мной смеяться? Ведь это карбункул самого папы!
Монах радостно ответил:
— Не заботьтесь о том, кому он принадлежит; скажите мне одно: сколько, по-вашему, стоит этот камень?
Феррарец, продолжая улыбаться, сказал:
— Да зачем это? Вы и сами знаете это лучше меня. Но, должно быть, вы хотите испытать мои познания, и потому, раз вам этого хочется, извольте, я скажу: только один папа или Венецианская республика могли бы его купить за настоящую цену[109]В описываемую эпоху папский Рим и Венеция были самыми богатыми государствами Италии; первый — благодаря пожертвованиям, стекавшимся сюда из всех католических стран, вторая — благодаря своей активной торговле..
На это монах ответил:
— Если ты дорожишь своей душой, скажи мне по правде, какая ему цена.
— Увы! — сказал Диэго. — Хотя нынче драгоценные камни и очень упали в цене, я при всей моей бедности предпочел бы этот карбункул тридцати тысячам дукатов.