— Милый мой Джоанни, ты поступил очень глупо и за неразумие свое подвергся заслуженному наказанию; ты хотел удрать со сковородки, но попал на угли. Ах, бедняжка, почему ты не подумал о том, как испорчен и развращен теперь свет; ведь гораздо труднее теперь уберечь мальчишку, чем женщину. А особенно трудно охранять ту, которая для любовников — все равно что призывной свисток для соколов. Я уже утром удивлялся тому, как ее тысячу раз не вырвали у нас из рук. Но раз уж так случилось и раз сетовать тебе приходится только на самого себя, то примирись уже как-нибудь со своей невзгодой, а вперед будь умнее и осторожнее; и если бог дал тебе в жены женщину, то не превращай ее в мужчину; я не говорю, что не надо ее оберегать, так как вообще следует присматривать за красивыми и молодыми женами; но делать это следует иначе, не таким неслыханным и небывалым образом; но в конце концов, здесь ничем не поможешь, и если уж жене захочется провести мужа, то никакая человеческая сила этому не помешает. Помни о том, что ты не первый и не последний, кому приходится это терпеть. Бери пример с людей мудрых: они тоже частенько попадают в эти силки, но, не желая прибавлять к горю вечного позора, они по мере возможности благоразумно скрывают это.
И, стараясь успокоить сапожника этим и многими другими утешениями и рассуждениями, он проводил его до дому и распростился с ним; а затем, не желая тоже попасть в число одураченных, он поспешно возвратился в гостиницу и, найдя там рыцаря вместе с его милейшим Томмазо, присоединился к их обществу; и все они вместе приятно провели время, вспоминая о ловкой проделке и наслаждаясь хорошим ужином. Джоанни долго оплакивал свое горе, пока наконец не умер с тоски, и тогда его жена с легким сердцем вторично вышла замуж. Она нисколько не изменилась и, сохранив всю свою красоту, наслаждалась своей цветущей молодостью.
Мазуччо
Эта шутка Джоанни Торнезе с переодеванием жены из женской в мужскую одежду побуждает меня к начатому в таком духе повествованию добавить рассказ о еще одном изобретательном обмане, содеянном одним жителем Салерно по отношению к хозяину постоялого двора, очень ревновавшему свою жену; и как в вышерассказанном случае, любовник переоделся из мужчины в женщину; поскольку у него не было иного способа выполнить свое намерение и удовлетворить свое вожделение, он пустил в ход всю свою удивительную находчивость и добился того, что сам муж уложил его в кровать со своей столь строго охраняемой женой, где он не встретил никакой кручины, которая могла бы довести его до смерти, как это случилось с несчастным Джоанни, потерявшим из-за срама и саму жизнь.
Новелла двенадцатая
Превосходнейшему синьору Инико д’Авалос[120]Инико д’Авалос — испанец по происхождению, придворный Альфонса I, который выдал за Инико единственную наследницу маркезата Пескары Антонеллу д’Аквино., достойнейшему графу и камергеру.
Один молодой человек влюбляется в жену хозяина гостиницы; переодевшись знатной вдовой, он ночью в сопровождении своей свиты является на постоялый двор; введенный в заблуждение, хозяин укладывает спать мнимую вдову вместе со своей женой, которая, оказав сначала легкое сопротивление, отдается затем своему возлюбленному; ничего не подозревающий хозяин получает двойную плату.
Посвящение
Убеждаюсь я, превосходнейший и доблестнейший синьор мой, в том, что все философствующие исследователи высшего смысла движения небес и порядка планет, а также хорошо разбирающиеся и все понимающие, благодаря всяческим доказательствам и рассуждениям в любом предмете, произведенном природой, каждый в отдельности и все вместе никогда не обладали столь проницательным умом и тонкой изобретательностью, какими господин Амур в одно мгновение наделял и продолжает наделять большую часть тех страстно влюбленных, которые с честью несут его победное знамя. И если хорошенько поразмыслить, то не меньшее удивление вызывают столь поразительные и непредсказуемые хитрости злонамеренных женщин, кои они употребляют, дабы обмануть своих ревнивых мужей; и из этого можно сделать вывод, что там, где соединяются ловкость изобретательного любовника и испорченность на все готовой женщины, любые ухищрения и опытность будут бессильны, и ты, мой осторожнейший синьор, прекрасно это понимаешь и можешь поведать об этом всему роду человеческому в качестве самого достоверного положения.