Мазуччо

Вспоминаю, что я много раз слышал, что обеты даются на этом свете в несчастий, и если почему-либо не могут быть выполнены, то с позволения папы они должны быть заменены на нечто другое. Поэтому я убежден, что знавший об этом доктор-законовед, ввиду того что из-за запрета судьи он не мог написать свой обет на восковом слепке, чтобы раз в году прикреплять его перед святыми мощами, он получил разрешение заменить его на благочестивое дело и сменить слепок на живую осязаемую плоть и пускать ее в ход не только раз в год, а бесчисленное количество раз в месяц, совершая это в святом храме Иосафатской долины[134]Иосафат — долина, отделяющая Иерусалим от Масличной горы, где был распят Иисус Христос. Согласно христианским представлениям, здесь должны будут собраться души умерших в день Страшного суда., может быть, для того, чтобы иметь свидетельство тому в день Страшного суда. Но, оставляя в стороне все эти веселые рассуждения, скажу, что действительно несчастным может считать себя тот, кто терзаем двумя упомянутыми низкими недугами, скупостью и ревностью, ибо, помимо того что его постоянно язвит внутри острое жало, лишая всякой радости, он очень часто терпит урон как раз из-за тех опасностей, которых он больше всего страшится и старается избежать; и этому не приходится удивляться, поскольку все тонкие уловки и изобретения грабителей используются как раз для того, чтобы осторожно обокрасть того, кто особенно осторожен. А в подтверждение правдивости моих слов помимо трех уже рассказанных новелл я продолжу рассуждения на эту тему и представлю далее как еще одно непреложное свидетельство своей правоты рассказ о том, что случилось с одним богатым стариком, очень скупым и невероятно ревнивым, который в одночасье оказался лишенным чести, имущества и радости и из-за своей ревности был, словно рыба, пойман на крючок с приманкою.

Новелла четырнадцатая

Превосходнейшему мессеру Джакобо Солимена, салернскому врачу[135]Джакобо Солимена — очень почитавшийся в родном городе врач (Салерно славился своей медицинской школой), друг Мазуччо и Понтано.

Один рыцарь-мессинец влюбляется в молодую неаполитанку; узнав, что отец ее крайне скуп, он, сблизившись с ним, дает ему возможность нажиться, затем, сделав вид, что хочет вернуться на родину, дает купцу в залог рабыню, хорошо осведомленную о намерениях рыцаря; та подговаривает дочку купца, и они вместе захватывают его имущество и убегают с влюбленным; рыцарь женится на девушке, и, вернувшись в Неаполь, они наслаждаются любовью.

Посвящение

Насколько распространилась по всему миру ревнивая и хищная алчность вместе со всеми сопутствующими ей отвратительными пороками и как она терзает и захватывает в плен волю тех, в кого она вцепилась когтями, ты, новый Эскулап, можешь представить себе без большого труда с помощью твоего проворного воображения. А также, поскольку я ранее недостаточно касался последствий ревности, то, продвигаясь дальше, кажется мне необходимым сказать, что эта страсть не всегда бывает вызвана чрезмерной любовью, в большинстве же случаев несомненно проистекает из-за величайшего малодушия, ибо большинство ревнивцев или стары, или уродливы, или бессильны, или же действительно столь малодушны, что искренне полагают, будто любой появившийся человек сможет лучше и в большей степени, нежели они сами, удовлетворить жену. А поскольку я знал тебя с юных лет как одного из самых великодушных и щедрых людей и как замечательного врача, способного исцелить любой недуг, то я решил, посылая тебе следующую новеллу, просить тебя поделиться с твоим Мазуччо всеми ведомыми тебе сведениями о целебных средствах, помогающих от одной и от другой страсти, чтобы я, наставленный тобою, смог с полным правом донести до потомков твою удивительную науку.

Повествование

Мессер Томазо Мариконда[136]Мариконда — известная в Неаполе и Салерно дворянская семья, члены которой занимали заметные посты в королевстве., мой дед и твой свояк, как тебе небезызвестно, был весьма достойным и видным рыцарем и в свое время пользовался в нашем городе немалой славой и уважением; когда же он достиг преклонного возраста, то ему, по стариковскому обыкновению, доставляло большое удовольствие рассказывать без конца весьма достойные внимания истории, которые он излагал с большим красноречием, передавая подробности, свидетельствовавшие об изумительной его памяти. Среди других слышанных мною в детстве рассказов его, за достоверность которых он ручался, помню я один случай, относящийся к тому времени, когда в королевстве нашем после смерти Карла III[137]Карл III — неаполитанский король, венгр по происхождению, муж королевы Маргариты. Он погиб во время междоусобиц в Венгрии в 1386 г. После этого бароны посадили на неаполитанский трон Людовика II Анжуйского (1377–1417), но сыну Карла Владиславу (Ладислао; 1375–1414) удалось одержать над баронами и их малолетним королем верх и вернуть себе престол отца (1390 г.). возникла великая и длительная война, вызванная притеснениями со стороны Анжуйского дома[138]Анжуйский дом — королевская династия, правившая в Неаполе с постоянными перерывами со второй половины XIII в. (с 1266 г.). Первым королем Неаполя из этой династии был Карл I (1226–1285), родной брат французского короля Людовика IX. С анжуйцами местные бароны вели непрекращающуюся борьбу, которая шла с переменным успехом; короли Анжуйского дома нередко изгонялись, потом им иногда удавалось вернуться. Конец их притязаниям положило появление в Неаполе испанцев во главе с Альфонсом Арагонским.. В ту пору проживал в Неаполе один рыцарь родом из Мессины, по имени Гиффредо Саккано, который был верным сторонником дома Дураццо. Однажды, разъезжая по обыкновению своему верхом по городу, он заметил в окошке очень красивую девушку, дочь старого торговца, имени которого я не могу припомнить. И эта девушка так ему понравилась, что он тут же страстно в нее влюбился. По-видимому, добрая судьба пожелала устроить их обоюдное счастье, и хотя Кармозина (так звали девушку, полюбившуюся рыцарю) не знала до сих пор, что такое любовь, и почти не встречалась с мужчинами, случилась вещь почти небывалая: в одно и то же мгновение одинаковое пламя запылало с равной силой в двух сердцах, так что расстаться казалось обоим немыслимым; однако через некоторое время, побуждаемые чувством приличия и страха, они распростились, оба глубоко и в равной степени огорченные.

Мессер Гиффредо, убедившись в том, что любовь одним нежданным ударом поразила их обоих и что только внешние преграды мешали осуществить им согласные желания, по обыкновению влюбленных все свои старания направил на то, чтобы узнать, кто такая и чья дочь эта молодая девушка. Разведав в скором времени, кто ее отец, рыцарь узнал также, что он не только стар, но и необычайно ревнив и скуп до такой степени, что, боясь, как бы кто-нибудь не посватался к его дочери, держит ее постоянно взаперти и обращается с ней хуже, чем с последней служанкой. Разузнав обо всем этом в подробностях, рыцарь, желая иметь какой-нибудь предлог для посещения этой части города и возможность видеть если не самую девушку, то хотя бы стены ее дома, начал притворяться влюбленным то в одну, то в другую из ее соседок. Вследствие этого все о нем судили не иначе как о большом ветренике, и его тонкая хитрость возбуждала лишь насмешки всяких глупцов. Мало о том заботясь, он, следуя своему замыслу, близко сошелся с отцом девушки, который был купцом. Достиг он этого тем, что часто и без всякой надобности покупал его товары по очень дорогой цене и сверх того, чтобы лучше приручить старика, почти ежедневно приводил к нему в лавку других придворных, позволяя ему таким образом постоянно загребать денежки; и так как купец получал большой барыш от рыцаря и его приятелей, то он так с ним сдружился, что все этому прямо дивились. Рыцарь же, помышлявший о том, как бы ему приступить к окончательному выполнению своего замысла, заперся однажды с купцом в его лавке и обратился к нему со следующими словами: