И после многих других лживых речей он пошел к себе домой.

Тем временем Лоизи, забрав священных жертвенных животных, распростился с друзьями и пошел спать; когда же настало утро, он велел приготовить из доставшихся ему припасов с прибавлением всякой другой снеди отличный обед для Джакомо и других лиц, посвященных в это дело. Все это было быстро исполнено; и во время обеда никто не мог удержаться от смеха; вдобавок многие начали еще призывать Барабаса и столько острили по этому поводу, что Джакомо наконец понял, что его сотрапезники потешаются над ним. Заметив это, Лоизи решил, что уже пора привести в исполнение то, что он уже с самого начала задумал, а именно устроить так, чтобы обманщик понес за старые грехи наказание от своей новой жертвы. И когда обед уже подходил к концу, он подозвал к себе Джакомо и в присутствии многих из своих приятелей дружески рассказал ему о том, как мессер Анджело надул его. Вспомнив о своем первом разговоре с Лоизи, Джакомо вполне в этом уверился. Он в ярости выбежал от Лоизи и кинулся разыскивать мнимого чернокнижника; не говоря мессеру Анджело ни слова, он схватил его за волосы, бросил на пол и с такой силой стал колотить его руками и ногами, что приходилось только дивиться, как тот остался жив. Все больше распаляясь, он схватил камень, и если бы не присутствующие, которым с большим трудом удалось, к общему удовлетворению остальных, вырвать мессера Анджело из рук Джакомо, то этот обман чародея оказался бы его последней проделкой. Когда Джакомо пришел в себя после овладевшего им неистовства, то при всей своей глупости он понял, в какое попал положение, и его охватил такой стыд, что у него не хватило духу выйти из дома. В конце концов он решил совсем покинуть город. Продав небольшое имение — а больше у него ничего и не было — и купив на вырученные деньги лошадей и оружие, Джакомо отправился за пределы королевства — туда, где велась война. Там помогла ему Фортуна, а кроме того, и собственная его храбрость, так что он вскоре стал богатым и славным воином, на диво смышленым. А так как виновниками всего этого были Амур и мессер Анджело, из которых второй уже получил от Джакомо должное вознаграждение, то, по-видимому, остается лишь повторить нашу мысль теми же словами, что были уже сказаны в самом начале: дивной, непостижимой, чудодейственной следует назвать власть бога, носящего колчан[180]То есть Амура, согласно античным легендам.; и сколь счастливы те, на кого он и Фортуна взирают ласково!

Мазуччо

Много раз и от очень многих слышал я, что когда кого-нибудь подводит разум и он становится из-за этого жертвой обмана, то он, дабы отомстить одновременно и за сам обман, и обманщику, начинает обычно без всякого разумения применять силу, чтобы получше навредить товарищу; и хотя обманутый остается все-таки осыпанным насмешками, я убежден, что сам обманщик испытывает из-за причиненного ему вреда еще большую досаду. А то, что это именно так, показала часть предыдущей новеллы, потому что мессер Анджело, зная о не очень-то большом уме пламенного любовника, ухитрился столь мастерски его обмануть; когда же тот обнаружил обман, то, не имея достаточной сообразительности, дабы отомстить с помощью подобного же или еще большего надувательства, пытается дать волю рукам, как он уже это делал, причем таким образом, что, если бы помощь запоздала, он бы и впрямь отправил Джакомо составить компанию Барабасу. А поскольку о делах и возможностях Амура, и о некоторых забавных и редкостных шутках, и о других необычных и странных событиях было уже достаточно сказано во второй части нашей новеллы, я полагаю должным направить мое перо на другое; и когда я мучительно размышлял, на какую цель должен я направить мое оружие, мне пришло на память, что, когда я начал писать против притворщиков-монахов, мне сильно досаждали злословием и проклятиями некоторые дамы, знатоки законов и отменные умницы; и хотя я дал достаточный отпор этим скотинам, однако, поскольку я обещал им, я должен, прежде чем окончательно завершу мое сочинение, поговорить об их ущербном и в высшей степени несовершенном поле со всеми присущими ему низостью, предательством и злобой, что находим мы у большей части женщин. Но когда же я возжелал хоть как-то уклониться от этого долга, передо мной предстало столько самых неслыханных злодеяний и поступков, скорее дьявольских, чем человеческих, совершенных бесчисленным множеством злых женщин, что все это почти увлекло меня в сторону от моего основного замысла; однако, понуждаемый разумом более, чем удерживаемый от скучного и занудливого повествования, я начинаю описывать, хотя и с некоторым сожалением, некоторые их природные недостатки.

Пролог

После того как закончилась вторая часть Новеллино, сопровождаемая приятными рассуждениями, начинается третья часть, в которой предается немалому бичеванию несовершенный женский род. И сначала предлагается общее вступление от автора, а затем следуют новеллы в должном порядке.

Закончив мое морское путешествие, сопровождавшееся забавными и приятными рассуждениями, вытащив мой утлый челн на берег, сложив паруса, обменявшись полагающимися приветствиями, приведя в порядок руль и паруса и воздав должные благодарения, какие только я сумел подыскать, Эолу[181]Эол — бог ветра (греч. миф.). и Нептуну[182]Нептун — бог морей у римлян (соответствует Посейдону в древнегреческой мифологии), я решил, что уже пора, навсегда простившись с этими отрадными берегами, привести в исполнение мое давнишнее намерение и, пустившись в путь по крутым и тенистым тропинкам, продолжить и довести до конца эту третью часть моего Новеллино, пользуясь менее злою и резкою речью, чем раньше. Но когда я с превеликой охотой устремился быстрыми шагами вперед, узкая дорожка привела меня к чаще ужасного леса, где путь преградили мне узловатые стволы и колючие шипы, созданные природою этих мест[183]Возможная реминисценция начала первой песни «Ада» Данте.. Как должен был меня, одинокого и безоружного, ужаснуть этот грозный вход, всякий может легко себе представить. Оцепенев от страха, я уже несколько раз готов был отказаться от своего охладевшего желания и повернуть свои стопы обратно. И пока я пребывал в таком смущении, мне внезапно предстал старец с длинной, украшенной сединою бородой, который с первого взгляда, судя по его величавому и почтенному виду, показался мне по внешности и одеянию своему скорее небесным божеством, нежели, человеком. И, припомнив мраморные изваяния, среди которых я уже ранее встречал его истинный лик, я признал в нем Меркурия, красноречивейшего из богов; и, объятый от этого еще большим страхом, я не только не решался шагнуть вперед, но не дерзал даже взглянуть ему в лицо.

Тогда, увидев мою робость, он сам, ласково улыбнувшись, ободрил меня и сладостным голосом, прибавившим мне немало смелости, назвав меня по имени, сказал:

— Милый мой Мазуччо, мне известно, да ты и сам можешь это подтвердить, что с самых юных лет природа одарила тебя в большей мере способностью к разумному мышлению, чем к словесности; и сейчас, видя тебя стоящим в такой растерянности и смятении у входа в этот темный и непроходимый лес, куда ты хочешь вступить, чтобы в этой новой части твоего сочиненьица начать свои нападки на коварство и бесчисленные подлости злых женщин, дабы язвить и мучить их, я искренно жалею тебя. А потому, хотя путь и кажется тебе столь трудным, я укажу тебе, каким способом удастся тебе войти в столь запутанный лабиринт и победоносно из него выйти. Итак, вступив в этот дикий лес и пройдя в нем некоторое расстояние, ты найдешь дорогу, многими использованную, и на ней признаешь следы древнего сатирика Ювенала[184]Ювенал Децим-Юний (ок. 60–127) — древнеримский поэт-сатирик; одна из его сатир посвящена разоблачению женских пороков. и славного и достохвального поэта Боккаччо, изящному языку и стилю которого ты всегда старался подражать. Иди же по их следам, так как тебе предстоит пройти обширнейшую область, и повсюду на пути ты встретишь необычайные и удивительные предметы, которые не позволят твоему усталому перу ни минуты пребывать в бездействии. Самого могучего красноречия недостаточно, чтобы рассказать все, что следует, об этом гнилом, подлом, несовершенном женском поле, вероломство и гнусные деяния которого таковы, что не только разум человеческий, но даже мудрость богов никогда не будут в состоянии оградить нас от них. Умолчу уже о бесконечных случаях, когда этой извращенной породой были введены в обман всевышний наш отец Зевес и лучезарный Аполлон, мы сами или другие боги, которым ясно все, что для других является загадкой, и для кого будущее — то же, что настоящее. Но, оставляя в стороне небожителей, чтобы не отклонять тебя от предназначенного тебе пути, я хочу поддержать тебя в намерении продолжать твои повествования о неверном и непостоянном женском племени, путь которого, как ты увидишь сам, на каждом шагу полон похоти. Однако знай наперед, что посреди леса, в самой гущине его, ты увидишь совсем в стороне от дороги отрадный и роскошный сад, огражденный мраморной стеной, с алебастровыми воротами, украшенными дивными изваяниями. Как много в нем вечнозеленых лавров, свежих олив и разных других редких деревьев, сколько в нем сладких плодов и благоуханных цветов — об этом не стану тебе рассказывать, так как ты сам вскоре все увидишь. Сад этот зовется Святилищем Стыдливости, и он освящен и избран всеми небесными божествами в качестве их местопребывания, в особенности же нашей Ипполитой-Марией де Висконти[185]Ипполита Арагонская, которой посвящена вся книга (см. примеч. к с. 16). Она была дочерью Бьянки Висконти, последней представительницы этого рода, и Мазуччо всегда называет ее Висконти, а не Сфорца (отцом Ипполиты был Франческо Сфорца), чтобы подчеркнуть значительность и большую древность рода Висконти, правившего в Милане с 1277 по 1447 г. Франческо Сфорца (1401–1466) был первым герцогом Милана из этого рода., в честь которой ты исписал так много страниц, по заслугам постоянно прославляя и превознося ее достоинства. Здесь же следует одновременно отметить хвалой инфанту донну Элеонору[186]Элеонора Арагонская (ум. 1493) — старшая дочь Фернандо Арагонского, сестра Альфонса, герцога Калабрийского; была замужем за Галеацо-Мария Сфорца (1444–1476), затем за Эрколе д’Эсте (1431–1505), герцогом Феррары. и инфанту донну Беатриче[187]Беатриче Арагонская (1457–1508) — дочь Фернандо Арагонского, сестра Альфонса, герцога Калабрийского; в 1476 г. вышла замуж за венгерского короля Матвея Корвина (1443–1490). Арагонских, ее золовок, преисполненных честной скромности и привлекательности. В торжественном триумфе своем они держат на коленях белоснежных горностаев и, превзойдя своими добродетелями природу, украсили самоцветными камнями Востока свое царственное чело; и так, облачившись в златотканые пурпурные мантии, они отделились от толпы женской и от общения с нею. На самом возвышенном месте сада ты узришь знамя с белоснежным зверьком, изображенным посреди зеленого поля. Он стоит, подняв лапку, чтобы не ступить в грязь, а от мордочки его исходит надпись, которая сделана золотыми буквами, говорящими: «Malo mori quam foedari»[188]«Лучше умереть, чем запятнать свою честь» (лат.).. Кроме того, ты заметишь, что стены сада украшены богатейшими лазурными изображениями глиняных сосудов с золотыми слитками, пребывающими неизменными в жгучем пламени, которое лишь очищает и совершенствует золото. Ты знаешь, что эта божественная мадонна сделала столь знаменательное изображение своим девизом, который так к ней подходит. Ты увидишь далее, что все это священное место окружено яростными единорогами, ставшими кроткими и ручными от благоухания целомудренных дам и дев, обитающих внутри этих стен[189]Единорог — фантастическое животное, легенды о котором были очень популярны на протяжении всего Средневековья. Согласно этим легендам, единорог может быть пойман и укрощен лишь непорочной девой.. Поэтому остерегись, если не хочешь испытать гнева нашего и возмущения, и в предпринятом тобою путешествии ни мыслью, ни словами, ни пером ни много ни мало не касайся достойнейшей мадонны. Но ты собираешься говорить о святости этих дам в другом месте, и там тебе надлежит постоянно упоминать о них и записывать их имена рядом с именем нашего божества. И, когда захочешь писать о них, не забудь этого и утверждай на основании доказанных истин, что только они сохранили неизменным данный им от природы пол. Однако в настоящее время тебе достаточно будет только посмотреть вблизи и издали на чудное место — иди себе по указанному нами пути; мы же всегда будем твоим наставником и путеводителем.

Окончив свою речь, он внезапно исчез с моих глаз. И подобно тому как долгие невзгоды заканчиваются иногда случайно выпавшим на нашу долю неожиданным благополучием, так и мой страх и мое смущение были превращены красноречивыми и приятными словами бога в крайнюю радость; обретя, благодаря его ободрениям и указаниям, смелость духа и помня обещания бога, я без дальнейших колебаний вошел в лес и, идя спешным шагом, очутился на зеленом очаровательном лугу, посреди которого разбит описанный выше сад. Почтение к божественным наставлениям не позволило мне проникнуть дальше, однако сладчайшая гармония различных инструментов, которые там внутри согласовали свои напевы, укрепила мой дух, и, удовлетворившись созерцанием сада издали и присев на корню лесного дерева, я с удовольствием принялся писать следующую новеллу.