«Прощай, Михайло, — говорю. — Как же ты идёшь? И котомки у тебя не видать».
«Всё моё при мне, — отвечает. — Две рубахи надеты и нагольный тулуп, а две книжки любимые за пазухой».
Обнялись мы с ним, простились, и он ушёл. Всё, слышу, скрипит снег, скрипит всё тише, и вовсе ничего слыхать не стало.
— Дедушка, а он догнал обоз? — спросил Андрейка, когда Фома Иванович замолчал.
— Догнал, милый. На третий день догнал, да приказчик отказался его с собой взять. Другой бы обратно вернулся, а Михайло Васильевич стал дожидаться. В монастыре псалтырь читал, его за это кормили. А вскоре дождался он другого обоза и с ним уже пошёл в Москву.
— Каково ему, сердечному, было от родного дома, от отцова хозяйства столько вёрст за санями по морозу вышагивать! — сказала, горестно вздохнув, бабушка Евфимия.
— Не горюй, мамаша, — ответил Иван Афанасьевич. — Всё по-хорошему кончилось.
— А я тоже так пошагаю? — испуганно спросил Миша. — За санями по морозу?
— По морозу — это хорошо! — сказал Фома Иванович. — Морозец, он бодрит. Лишь бы валенки целые были. Я сам, моложе был, сколько вёрст отшагал.
— Маменька, а у меня валенки целые? — спросил Миша. — Прошлогодние-то я проносил, помнишь?