— Мишенька! — воскликнула она. — Ах, да каким же ты мужичком! Сразу видать — из дальней деревни! — И рассмеялась.
Сама Матрёша — сразу было видать, что не деревенская. Бойко постукивала она каблучками. Русые волосы красиво были подняты кверху, а на них держался накрахмаленный чепчик, похожий на белую бабочку, опустившую крылья.
И была она вовсе не чучело, как когда-то думал Миша, а очень миленькая девушка.
— И причёсан-то как чуднó! — И она мигом взъерошила ему волосы.
— Сегодня же причешем его так, что на Матигорах и не узнают, — сказал Михайло Васильевич. — А что, Мотя, готов ли кофей?
— Тётенька Лизавета Андреевна уже вышли в столовую, — ответила Матрёша. — И Леночка сейчас выйдет. — И она убежала, позванивая связкой ключей.
Столовая была большой комнатой. В ней стоял длинный стол, а вокруг вперемешку были расставлены простые крашеные стулья, табуретки и два кресла. На одном из них сидела невысокая пожилая дама.
Мише, привыкшему к тёмным сарафанам матери, очень не понравилось её яркожёлтое платье с узором из незабудок.
«Экая шутиха!» — подумал он, но подошёл и низко поклонился.
По одну сторону от Елизаветы Андреевны стояло кресло для Михайла Васильевича, по другую сидела очень молоденькая девушка, одетая точь-в-точь, как Матрёша.