Клод вернулся на скамью и принялся за работу, так же как Жак Клеман[2] принялся бы за молитву.
Наступило тягостное ожидание. Роковой момент приближался. Раздался удар колокола, Клод произнес:
– Без четверти девять.
Он поднялся, медленно прошел по мастерской и, остановившись, облокотился на угол станка, стоявшего с левой стороны, ближе других к входной двери. Лицо его было совершенно спокойно и даже доброжелательно.
Пробило девять. Дверь отворилась. Старший надзиратель вошел. В мастерской наступило мертвое молчание. Начальник по обыкновению шел один. Его лицо, как всегда, выражало веселое самодовольство, самоуверенность и бессердечие; не заметив Клода, неподвижно стоявшего слева от двери и державшего правую руку в кармане, он быстро прошел мимо первых станков, неодобрительно покачивая головой, бормоча что-то себе под нос, равнодушно поглядывая вокруг и не замечая, что все взоры направлены на него, что все сосредоточены на одной ужасной мысли.
Вдруг он резко обернулся, услыхав позади чьи-то шаги.
Уже несколько секунд Клод молча шел за ним.
– Что ты здесь делаешь? – удивился надзиратель. – Почему ты не на своем месте?
В тюрьме человек перестает быть человеком, он – собака, ему говорят ты.
Клод Ге почтительно ответил: