-- Убивайте! -- сказал Анжолрас.
И, отбросив ствол карабина, он скрестил руки и выпрямил грудь.
Как только Анжолрас стал в позу со скрещенными на груди руками, выражая этим готовность покориться своей участи, шум битвы вдруг прекратился, и царствовавшая до тех пор в зале сумятица сменилась гробовой тишиной. Казалось, грозная величавость Анжолраса, безоружного и недвижимого, победила солдатский гвалт. Этот юноша без единой раны, высокомерный, окровавленный, обаятельный, равнодушный к смерти, словно неуязвимый, вызывал уважение своих убийц. Его красота в этот час была еще поразительнее и величавее. Он был, несмотря на страшные сутки борьбы, свеж и бодр, румянец играл на щеках. Усталость и раны его не коснулись. Вероятно, о нем говорил свидетель в военном трибунале впоследствии: "Между революционерами был один, которого, я слышал, называли Аполлоном". Один из солдат, целившихся и Анжолраса, опустил ружье к ноге со словами: "Мне кажется, что велят расстрелять цветок".
Взвод из двенадцати человек выстроился в противоположном углу залы, и солдаты молча взяли ружья на изготовку. Потом сержант скомандовал:
-- Целься!
Тут вмешался один из офицеров:
-- Подождите!
И, обратившись к Анжолрасу, он спросил:
-- Хотите, вам завяжут глаза?
-- Нет!