Наконец старик пробормотал, с трудом выговаривая слова:
-- Ну, вот, он наконец открыл рот и назвал меня отцом...
Мариус высвободил свою голову из дедовских объятий и тихим голосом сказал:
-- Отец, теперь мне стало гораздо лучше, и мне кажется, я мог бы видеть ее.
-- Я и это предвидел, ты увидишь ее завтра.
-- Отец?
-- Что?
-- А почему не сегодня?
-- Хорошо, можно и сегодня. Да, можно и сегодня. Ты три раза назвал меня отцом, за это можно исполнить твое желание. Я позабочусь об этом. Ее приведут. Я ведь уже говорил тебе, что все заранее обдумал. То же самое уже было описано в стихах. Вспомни конец элегии "Больной юноша" Андре Шенье, того самого Андре Шенье, которого зарезали эти разбой... титаны девяносто третьего года...
Жильнорману показалось, что Мариус как будто слегка нахмурил брови, тогда как на самом деле, считаем своим долгом заметить, он находился в таком восторженном состоянии, что ничего не слышал и во всяком случае думал гораздо больше о Козетте, чем о 1793 годе. Старый дед, дрожа от страха, что так неудачно упомянул об Андре Шенье, торопливо поспешил прибавить: