Ввели Кошпаля; и он был осужден пожизненно, тоже привезен с галер и одет в красное, как Шенильдье; это был лурдский поселянин, полумедведь из Пиринеев. Он пас стада в горах и из пастуха сделался разбойником. Кошпаль был так же дик и казался еще более тупоумным, чем подсудимый. Это был один из тех несчастных, которых природа создает дикими зверями, а общество превращает в галерников.
Председатель пытался расшевелить в нем чувство несколькими патетическими торжественными словами и спросил его, как и остальных двух, продолжает ли он без колебания и смущения утверждать, что знает человека, стоящего перед ним.
-- Это Жан Вальжан, -- отвечал Кошпаль, -- и прозывали его Жаном Силачом.
Каждое из показаний этих трех людей, показаний, очевидно искренних и беспристрастных, поднимало в публике зловещий для обвиняемого ропот, усиливавшийся по мере того, как новое заявление прибавлялось к предыдущему. Подсудимый, однако, слушал их с удивленным лицом, что, согласно обвинению, было его главным средством защиты. При первом показании жандармы и соседи слышали, как он бормотал сквозь зубы: "Вот те раз!" После второго он сказал погромче, с почти довольным видом: "Ладно!", а после третьего он воскликнул: "Чудно!"
-- Подсудимый, -- обратился к нему председатель, -- что вы имеете сказать?
Он отвечал:
-- Я уже сказал: "Чудно!"
Волнение поднялось в публике и охватило присяжных. Очевидно было, что человек этот погиб.
-- Пристава, -- сказал председатель, -- водворите молчание. Я закрываю прения.
В эту минуту вдруг около председателя произошло движение. Послышался голос, восклицавший: