-- Злой, право, злой этот доктор, не позволяет мне видеть моего ребенка! У этого человека прескверное лицо!
Однако веселая подкладка ее мыслей вернулась. Она продолжала говорить сама с собой, лежа на подушках:
-- Как же мы будем счастливы! У нас будет маленькой садик! Господин Мадлен мне обещал; моя дочка будет играть в саду. Теперь она, должно быть, уже знает азбуку. Я научу ее читать. Она будет бегать по травке за бабочками. А я буду смотреть. Потом она будет причащаться в первый раз! Когда это будет?
Она принялась считать по пальцам:
-- Раз, два, три, четыре... Теперь ей семь, значит, через пять лет. Мы наденем ей белую вуаль, ажурные чулки, она будет похожа на маленькую женщину. Ах, добрая сестрица, если бы вы знали, какая я глупая -- я уже мечтаю о первом причастии моей дочки!
Она засмеялась.
Он опустил руку Фантины. Он слушал эти речи, как слушают бушующую бурю, -- слушал, потупив глаза, погруженный в бездну мыслей. Вдруг она перестала говорить, и это заставило его поднять на нее глаза.
Фантина стала страшна.
Она уже не говорила, не дышала; она до половины приподнялась на постели; ее исхудалое плечо выставилось из рубашки; лицо ее, сиявшее радостью еще за несколько мгновений перед тем, вдруг помертвело; она уставила свои расширенные глаза во что-то грозное, ужасающее на другом конце комнаты.
-- Господи! -- воскликнул он. -- Что с вами сделалось, Фантина?