V. Развлечения
Над дверями трапезы красовалась крупными черными буквами молитва, так называемая "Беленькое отченаш", и обладавшая свойством вводить людей прямо в рай. Начиналась она так: "Миленькое беленькое отченаш, Господь его сотворил, Господь его говорил, Господь его в рай посадил". И затем: "Вечером, ложась спать, я нашла трех ангелов у своей постели: одного в изголовье, другого -- в ногах, и Богородицу посередине. Она сказала мне, чтобы я ложилась, ничего не страшась. Господь -- отец мой, Пресвятая Дева -- моя мать, три апостола -- мои братья, три девы -- мои сестры. Сорочка, в которой родился Христос, покрывает мое тело, крест святой Маргариты начертан на моей груди; Богородица идет по полям, оплакивая Христа, и встречает святого Иоанна. -- "Святой Иоанн, откуда идешь?" -- "Я иду от вечерни". -- "Не видел ли ты Христа?" -- "Он на древе креста, ноги и руки пригвождены, и на голове венок из белых терний". Кто будет произносить эту молитву трижды утром и вечером под конец попадет в рай.
В 1827 году эта характерная молитва исчезла со стены под густым слоем краски. В настоящее время она уже начинает окончательно изглаживаться из памяти молодых девушек, теперь уже давно дряхлых старух.
Большое распятие, прибитое к стене, довершало украшение трапезы, единственная дверь которой выходила в сад. Два узких стола с деревянными скамьями тянулись двумя параллельными линиями из конца в конец столовой. Стены были выбелены известью, столы черные -- эти два цвета неизменно чередуются в монастыре. Еда была неприхотлива, и даже детей кормили скудно. К столу подавалось одно блюдо -- мясо с овощами или соленая рыба -- вот и вся роскошь. Однако и эта простая пища, подаваемая только пансионеркам, составляла исключение. Дети ели молча, под строгим наблюдением дежурной монахини, которая, если бы муха осмелилась пролететь и зажужжать в это время, с шумом захлопывала и открывала книгу в деревянном переплете. Это молчание было приправлено чтением жития святых с маленькой кафедры под распятием. Чтицами были воспитанницы из старших, дежурившие по неделе. На голом столе стояли тут и там глиняные чашки, в которых воспитанницы сами мыли каждая свою тарелку и стопку, а иногда бросали туда негодные куски -- жесткое мясо или гнилую рыбу; за что их наказывали. Эти чашки назывались "Круговыми чашами".
Ребенок, нарушивший молчание, делал "крест языком". Спрашивается -- где? На полу. Девочка обязана была лизать пол. Прах -- этот конец всех радостей -- призван был наказывать эти бедные розовые лепестки, виновные в щебетанье.
В монастыре была книга в единственном экземпляре, которую строго запрещено было читать. Это было правило святого Бенедикта, таинственное святилище, куда не должен был проникать глаз непосвященного. Nemo regulas, seu constitutiones nostras, externis communicabir {Никто не будет сообщать наших правил или установлений посторонним (лат.). }.
Пансионеркам удалось однажды стащить эту книгу, и они принялись с жадностью читать ее; чтение беспрестанно прерывалось страхом быть пойманными, заставлявшим поспешно захлопывать книгу. Впрочем, из этого рискованного мероприятия они извлекли весьма мало удовольствия. Несколько туманных страниц о грехах молодых мальчиков, вот что оказалось "самым интересным".
Они играли в аллее сада, окаймленной чахлыми фруктовыми деревьями. Несмотря на зоркую бдительность и строгость наказаний, когда ветер качал деревья, им удавалось иногда поднять украдкой неспелое яблоко, испорченный абрикос или подточенную червями грушу. Здесь я приведу выдержку из письма, написанного двадцать пять лет тому назад бывшей пансионеркой, ныне герцогиней *** -- одной из самых элегантных женщин Парижа: "Прячешь яблоко или грушу, как сможешь. Вечером, когда все идут стлать постель, в ожидании ужина, суешь плоды под изголовье, а потом съедаешь их в постели, а если и это не удается, то съедаешь грушу или яблоко в известном месте". Это было величайшим наслаждением.
Однажды, во время посещения монастыря архиепископом, девица Бушар, в жилах которой текла кровь Монморанси, держала пари, что она попросит отпуск домой на один день -- это было чудовищной мыслью в такой строгой общине. Пари было заключено, но ни та ни другая сторона, по правде сказать, не верила в его исполнимость. Когда настал удобный момент и архиепископ проходил мимо воспитанниц, мадемуазель Бушар, к неописуемому ужасу своих подруг, вышла из рядов и сказала: "Ваше преосвященство, прошу разрешить мне один день отпуска!" Мадемуазель Бушар была свеженькая стройная девушка, с прелестнейшим розовым личиком. Архиепископ де Келен улыбнулся и отвечал: "Как же, милое дитя, не только один день, целых три дня! Я даю вам три дня!" Настоятельница не могла ничего поделать против воли самого архиепископа. Скандал в монастыре, но ликование в пансионе. Можно себе представить, какое было впечатление!
В эту суровую обитель, однако, проникали иногда мирская жизнь, драма страстей, даже роман. В доказательство мы расскажем вкратце один истинный, бесспорный факт, не имеющий сам по себе никакого отношения к нашей истории. Но мы упомянем о нем исключительно для того, чтобы дать читателю более полное представление о монастыре.