-- Господи, что это за люди! -- восклицал он. -- Корбьер*! Гюманн! Казимир Перье*! И это министры! Представляю себе в газете: "Господин Жильнорман министр". Вот была бы потеха. Ну что же? Они такие ослы, что и это могло бы сойти.
Он не церемонясь называл вещи своими именами, не обращая внимания на то, прилично или неприлично это слово, и нисколько не стеснялся при женщинах. Но он говорил непристойности так просто и спокойно, что это придавало его речи своего рода изящество. Так откровенно выражались все в его время. Эпоха перифраз в стихах была веком неблагопристойности в прозе. Крестный отец Жильнормана предсказал, что он будет гениальным человеком, и дал ему двойное знаменательное имя: Лука Разумник.
IV. Кандидат на столетний возраст
В детстве он получал награды в школе своего родного города Мулена, а раз ему даже возложил на голову венок сам герцог Нивернэ, которого он называл герцогом Невером. Ни Конвент, ни смерть Людовика XVI, ни Наполеон, ни восстановление Бурбонов -- ничто не могло изгладить из его памяти это достопамятное событие. Герцог Невер* был в его глазах одним из самых великих представителей века. "Какой очаровательный вельможа! -- говорил он. -- И как к нему шла его голубая орденская лента!"
По мнению Жильнормана, Екатерина II искупила свое преступление -- раздел Польши*, -- тем, что купила у Бестужева за три тысячи рублей секрет приготовления золотого эликсира*.
Вспоминая об этом, Жильнорман воодушевлялся.
-- Золотой эликсир! -- восклицал он. -- Тинктура Бестужева и капли генерала Ламотта продавались в восемнадцатом веке по луидору за полунции. Это было чудесное лекарство против несчастной любви, великое целебное средство против Венеры. Людовик Пятнадцатый послал двести флаконов этого эликсира папе.
Он страшно рассердился бы и вышел из себя, если бы стали уверять, что золотой эликсир не что иное, как хлористое железо.
Жильнорман обожал Бурбонов; 1789 год внушал ему ужас и отвращение. Он очень любил рассказывать, как ему удалось спастись во время террора и сколько ума и присутствия духа нужно было ему, чтобы избежать казни. Если какой-нибудь молодой человек осмеливался хвалить при нем республику, он приходил в страшный гнев и чуть не падал в обморок от раздражения. Иногда, намекая на свои девяносто лет, он говорил: "Надеюсь, что мне не приведется пережить дважды 1793 год". Порой он объявлял, что рассчитывает прожить до ста лет.