Разбойники, растерявшиеся в первую минуту от неожиданности, тотчас же опомнились.
-- Не беспокойся, -- сказал Бигрнайль, обращаясь к Тенардье, -- одна нога у него еще привязана -- он не уйдет от нас. Я сам скрутил ему эту лапу.
-- Вы -- негодяй, -- сказал пленник. -- Жизнь моя не стоит того, чтобы так упорно защищать ее. Но если вы воображаете, что можете заставить меня говорить или писать, чего я не хочу, то... -- Он засучил левый рукав и воскликнул: -- Смотрите!
Говоря это, он вытянул руку и приложил к голому телу раскаленное долото, держа его в правой руке за деревянную рукоятку.
Послышалось шипение обожженного тела, и по мансарде разнесся запах, какой бывает в камерах пытки. Пораженный ужасом, Мариус пошатнулся, и даже сами разбойники содрогнулись.
Между тем лицо странного старика только чуть-чуть исказилось от боли, и, в то время как раскаленное железо впивалось в дымящуюся рану, он, невозмутимый, величественный, устремил на Тенардье ясный, чуждый ненависти взгляд, в котором страдание исчезало в величавом спокойствии.
У великих, возвышенных натур возмущение тела и чувств под влиянием физической боли обнаруживает душу, которая и выступает на первое место, как командир во время мятежа в войсках.
-- Негодяи! -- воскликнул пленник. -- Не бойтесь меня, как я не боюсь вас! -- И, вырвав из раны долото, он выбросил его в открытое окно; страшное раскаленное орудие исчезло во мраке и, завертевшись, упало вдали и потухло в снегу.
-- Теперь делайте со мной, что хотите! -- сказал пленник. Он был безоружен.
-- Схватите его! -- сказал Тенардье.