Голос его также совершенно изменился. Вообще Монпарнас в один миг преобразился до полной неузнаваемости.
-- Чистый фокусник! -- воскликнул Гаврош. -- Представь нам что-нибудь.
Маленькие спутники Гавроша, которые до сих пор не вслушивались в беседу "больших" и были заняты ковырянием своих носов, при слове "фокусник" вдруг встрепенулись и уставились на Монпарнаса в радостном ожидании, что он им покажет какие-нибудь "штуки". К сожалению, Монпарнас, которому не трудно было бы потешить малышей, сразу сделался серьезным. Он положил руку на плечо Гавроша и проговорил, отчеканивая каждое слово:
-- Вот что, мой милый: если бы я был на площади с моим догом, дагом и дигом и если б вы дали мне десять су, то я, пожалуй, и не отказался бы позабавить вас, но ведь Масленица уже давно прошла.
Эта странная фраза произвела удивительное действие на Гавроша. Он с живостью обернулся и, внимательно обведя вокруг своими маленькими блестящими глазами, заметил в нескольких шагах городского сержанта, стоявшего к ним спиной.
-- А! Вот оно что! -- процедил он сквозь зубы и, пожимая руку Монпарнаса, прибавил шепотом: -- Ну, пока прощай. Иду с ребятами к слону. В случае если я тебе понадоблюсь когда-нибудь ночью, ищи меня там. Квартира моя на антресолях. Привратника там не полагается. Спроси прямо господина Гавроша, и тебе все укажут.
-- Хорошо, хорошо! -- отвечал Монпарнас.
И они расстались. Монпарнас направился к Гревской площади, а Гаврош -- дальше, к самой Бастилии. Он держал за руку старшего мальчика, который в свою очередь вел младшего. Последний несколько Раз оборачивался, чтобы посмотреть вслед "фокуснику".
Секрет фразы, которой Монпарнас предупредил своего собеседника о близости сержанта, заключался только в том, что в ней повторялись в различных сочетаниях буквы "д" и "г". Употребленные Монпарнасом слова, составленные с этими буквами, означали следующее: "берегись, нельзя говорить свободно". Кроме того, слова: "дог", "даг" и "диг" заключали в себе красоту, которая, разумеется, ускользала от Гавроша; Эти слова означали: "собака", "нож", "жена" и были взяты из словаря воровского жаргона, бывшего в сильном ходу между отщепенцами общества в тот великий век, когда Мольер славился своими литературными произведениями, а Калло -- своей кистью.
Лет двадцать тому назад в юго-западном углу площади Бастилии, близ канала, прорытого в старом рву этой крепости-тюрьмы, красовался странный монумент. Теперь он почти совсем изгладился из памяти парижан, хотя должен был бы запечатлеться в ней навсегда, так как он был воплощением мысли "члена института, главнокомандующего египетской армией". Мы говорим "монумент", хотя в сущности это был только набросок. Но даже и этот набросок, этот великолепный черновик, этот величавый труп наполеоновской идеи, которую растрепали и разнесли по воздуху два-три последовательных порыва ветра, вошел в историю и принял вид чего-то законченного, противоречившего его характеру простого наброска. Это был слон сорока футов высотой, устроенный из камней и досок, с башней на спине, походившей на дом. Когда-то эта фигура была вымазана зеленой краской каким-нибудь маляром, но впоследствии сделалась черной от действия времени, дождя и непогоды. В открытом и пустынном углу площади широкий лоб слона, его хобот, клыки, башня, исполинская спина и похожие на колонны ноги вырисовывались на ярком звездном ночном небе фантастически чудовищными силуэтами. Никто не знал, что, собственно, означала эта фигура. Это могло быть символом народной силы, мрачным, громадным и загадочным. Это было могучим, резко бросавшимся в глаза призраком рядом с невидимым призраком Бастилии.