Беглецы, насупленные и смущенные тем, что их держит в руках девчонка, столпились в тени, бросаемой фонарным столбом, и начали совещаться, униженные и горящие злобою, в недоумении подергивая плечами. Эпонина наблюдала за ними спокойным и суровым взглядом.
-- С ней что-то случилось, -- говорил Бабэ. -- Недаром она так хорохорится. За этим что-нибудь да скрывается. Уж не врезалась ли она тут в кого?.. Впрочем, тут ведь никого нет, кроме двух баб да старикашки, который, кстати сказать, всегда спит вон там, на задворках... А жалко: важное бы дельце можно было бы здесь обработать. Наверное, есть чем поживиться: одни занавески на окнах чего стоят! Этот старик, по-моему, богатый жид. Мы бы здесь, наверное, кое-что заработали.
-- Так ступайте вы все туда, -- сказал Монпарнас, -- а я останусь с девчонкой, и если она очень уж начнет брыкаться, то я...
Остальное он досказал своим ножом, блеснувшим у него в руке.
Тенардье молчал, но был, очевидно, готов на все.
Брюжон, которого часто слушались, как оракула, и который собственно и "навел" на это "дело", еще не высказал своего мнения. Он казался погруженным в задумчивость. Слывя за человека, ни перед чем не отступавшего, он один раз поддержал эту репутацию тем, что из одного удальства начисто ограбил полицейский пост. Кроме того, он сочинял стихи и песни, что придавало ему еще больший престиж в глазах товарищей.
-- Что же ты молчишь, Брюжон? -- обратился к нему Бабэ.
Брюжон помолчал еще немного, потом покачал головой и наконец решился высказать свое мнение:
-- Вот что, ребята: нынче утром я видел двух дравшихся воробьев, а вечером наскочил на девку, которая лает. Это дурные признаки. Лучше нам уйти. По крайней мере, я ухожу.
Его слово было решающим. Все покорно последовали за ним.