Ответ так плохо гармонировал с вопросом, что в публике снова раздался оглушительный хохот. Мессир Робер, весь красный от гнева, вне себя вскрикнул:
-- Как, мерзавец, ты, кажется, вздумал потешаться и надо мною?!
-- Звонарь собора Богоматери, -- снова невпопад ответил Квазимодо, думая, что судья спрашивает, кто он такой.
-- А, звонарь! -- продолжал прево, который, как мы уже говорили, в этот день встал левой ногой с постели, а потому и без таких ответов подсудимого готов был вспылить каждую минуту. -- Звонарь! Хорошо! Я прикажу задать тебе на парижских перекрестках такого трезвона по спине, что ты вовек не забудешь!
-- Если вы спрашиваете меня о моем возрасте, -- продолжал Квазимодо, -- то мне в Мартинов день, должно полагать, будет двадцать лет.
Это было уже слишком. Прево окончательно вышел из себя.
--- Ах ты, мерзавец! -- крикнул он не своим голосом.-- Ты уж начинаешь издеваться над самим главным судьей?! Господа сержанты-жезлоносцы! Отведите этого нахала на Гревскую площадь, привяжите его там к позорному столбу и бейте плен тью целый час... Он у меня поплатится за свои дерзости!.. И об этом приговоре объявить через глашатаев, в сопровождении четырех присяжных трубачей, по всем семи округам парижского виконтства!
Секретарь принялся писать письменный приговор.
-- Черт возьми! Вот это суд так суд! -- воскликнул из своего угла студент Жан Фролло де Мулен.
Прево обернулся и снова устремил на Квазимодо разъяренный взгляд.