-- Я и так его помню, -- сказала затворница. -- Второй день в моей кружке нет ни капли воды.
Помолчав немного, она добавила:
-- В праздники меня всегда забывают. Да это и хорошо. К чему людям думать обо мне, когда я о них не думаю? Потухшим угольям -- холодная зола.
И как бы утомленная этой длинной речью, она опять уткнулась головою в колени.
-- Ну, так что же, принести вам горячих угольев? -- спроса добрая, но простоватая Ударда, понявшая последние елова затворницы в том смысле, что та все еще продолжает жаловаться на холод.
-- Горячих угольев? -- каким-то странным тоном повторила затворница.-- А могут ли эти уголья согреть ту бедную малютку, которая уже пятнадцать лет лежит в земле?
Она вся дрожала, как в злейшей лихорадке; голос ее вдруг зазвенел, глаза загорелись огнем. Привстав на колени, она протянула свою костлявую руку к Эсташу, смотревшему на нее изумленными глазами, и громко крикнула:
-- Уведите скорее отсюда этого ребенка, а не то и его унесет цыганка!
С последними словами она упала ничком на пол и ударилась лбом о каменный пол кельи с таким звуком, точно и ее лоб был каменный. Стоявшие за окном женщины подумали, что она умерла. Однако, немного спустя, она зашевелилась и поползла на коленях в тот угол, где находился башмачок. У посетительниц не хватило духа подсмотреть, что она там будет делать; но они вскоре услыхали звуки бессчетных поцелуев, вперемежку со вздохами, раздирающими душу воплями и какими-то глухими ударами, точно затворница билась головою об стену. Потом, после одного из таких ударов, такого сильного, что все три женщины невольно вздрогнули, в келье вдруг все затихло.
-- Боже мой! Не покончила ли она с собой? -- сказала Жервеза, пытаясь просунуть голову сквозь толстые прутья оконной решетки.