Мы уже говорили, что Квазимодо был предметом общей ненависти, имевшей, впрочем, более или менее основательные причины. Едва ли во всей этой толпе, обступавшей позорный столб Гревской площади, был хоть один человек, который не считал бы себя вправе жаловаться на звонаря собора Богоматери. Поэтому его появление на позорном столбе возбудило общую радость, а жестокое истязание, которому он подвергся, и жалкое положение, в котором его оставили после бичевания, не только не возбудили сострадания в толпе, но еще усилили народную ненависть, вооружив ее жалом насмешки.
И вот лишь только были выполнены требования "закона общественного возмездия", как до сих пор еще выражаются носители четырехугольных шапок, настала очередь и тысячеголовой личной мести. Здесь, как в зале суда, больше всех неистовствовали женщины. Они все ненавидели Квазимодо: одни -- за его злой нрав, другие -- за его уродство. Последние прямо бесновались, глядя на него.
-- У, харя антихристова! -- визжала одна.
-- Чертов всадник на помеле! -- голосила другая.
-- Ишь ведь, какую рожу корчит! -- кричала третья, -- Если бы вчерашний праздник был сегодня, этого урода за одну его рожу нужно было бы сделать папой шутов!
-- Ах, моя милая! -- прошамкала какая-то старуха, -- Если он строит такую рожу у позорного столба, то какую же он скорчил бы на виселице?
-- Когда же твой большой колокол вдавит тебя в землю? -- доносилось с одной стороны.
-- И этот-то черт звонит к вечерне? -- неслось с другой, -- Ах ты, глухарь!.. Кривоглазый урод!.. Горбатое чудовище!
-- При одном взгляде на это чучело можно выкинуть без помощи лекарей и аптекарей!
А школьники Жан де Мулен и Робен Пуспен во все горло распевали старинный народный припев: