-- Тем хуже! Будь что будет! Пойду к брату. Придется выслушать проповедь, но, по крайней мере, достану денег.
Он поспешно надел казакин с меховыми отворотами, поднял шапку и выбежал из дому.
Он пошел по улице Арфы к Старому городу. Когда он проходил по улице Гюшетт, запах вкусного мяса, жарившегося на вертеле, защекотал его обонятельный аппарат, и он любовно взглянул на огромную съестную лавку, по поводу которой францисканский монах Калатажирон воскликнул с пафосом: "Veramente, queste rotisserie sono cosa stupenda" [ Поистине, эта торговля жареным мясом вещь глупая (ит.) ]. Но Жану нечем было заплатить за завтрак, и он с глубоким вздохом вошел под портик Пти-Шалэ -- огромный шестиугольник из массивных башен, охраняющий вход в город.
Он даже не остановился на мгновение, чтобы, по обычаю, проходя, бросить камень в статую презренного Перинэ-Леклера, предавшего при Карле VI Париж англичанам. За это преступление его статуя с лицом, избитым камнями и выпачканным грязью, расплачивалась в продолжение трех веков, стоя на перекрестке улиц Арфы и Бюси, словно у вечного позорного столба.
Пройдя Новый мост и улицу Нев-Сен-Женевьев, Жан де Молендино очутился перед собором Богоматери. Тут им снова овладела нерешительность, и он несколько минут бродил вокруг статуи Легри, повторяя с тоской:
-- Проповедь-то неизбежна, экю -- сомнителен!
Он окликнул церковного сторожа, выходившего из церкви:
-- Где господин Жозасский архидьякон?
-- Должно быть, в башенной келье, -- ответил сторож, -- и не советую вам беспокоить его там, разве только, если вы посланы кем-нибудь вроде Папы или короля.
Жан захлопал в ладоши.