"Брат сошел с ума, -- подумал Жан, -- проще было бы написать: Fatum -- рок. Не все обязаны знать греческий язык".
Архидьякон снова сел в кресло и положил голову на обе руки, как делает больной, когда голова у него тяжела и горит.
Студент с изумлением наблюдал за братом. Он, у которого душа всегда была нараспашку, признававший в жизни один только закон -- закон природы, изливавший свои страсти по их руслам, исчерпывая все сильные впечатления и наслаждения до дна, он не ведал, с какой яростью море человеческой страсти волнуется и кипит, когда ему некуда излиться, как оно переполняется, вздымается, рвется из берегов, как оно подмывает человеческое сердце, разражается внутренними рыданиями и глухими судорогами до тех пор, пока не прорвет плотины и не вырывается на волю. Ледяная, суровая наружность Клода Фролло, холодная внешность непреклонной добродетели, всегда вводила в заблуждение Жана. Веселый студент никогда не размышлял о том, какая масса клокочущей яростной лавы наполняет недра покрытой снегом Этны.
Не знаем, отдал ли он себе внезапно отчет во всем этом, но при всем своем легкомыслии он понял, что видел то, чего ему не следовало видеть, что он увидел душу старшего брата в одну из самых сокровенных минут и что Клод не должен этого знать. Видя, что архидьякон снова погрузился в полную неподвижность, он тихонько отступил и, стуча ногами, походил за дверью, как человек, который только что пришел и желает дать знать о своем приходе.
-- Войдите! -- крикнул архидьякон из кельи. -- Я вас ждал и нарочно оставил ключ в двери. Войдите, метр Жак Студент смело переступил через порог. Архидьякон, которому здесь подобное посещение было очень неудобно, вздрогнул.
-- Как, Жан, это ты?
-- Все то же Ж, -- отвечал студент с румяным, нахальным и веселым лицом.
Лицо Клода снова приняло свое обычное, строгое выражение.
-- Что тебе нужно?
-- Я пришел к вам, братец... -- начал студент, стараясь соя строить приличную, скромную и жалобную мину и вертя с, самым невинным видом свою шапку в руках. -- Я хочу просить...