у Гренгуара навернулись слезы.
Но чаще всего в ее пении звучала жизнерадостность: она пела весело и беззаботно, как птичка.
Песня цыганки нарушила задумчивость Гренгуара, как лебедь, плывя, тревожит водную гладь. Он слушал с восхищением, забыв обо всем на свете. После долгих тяжелых часов он в первый раз вздохнул свободно и не чувствовал страдания. Но это продолжалось недолго.
Голос той же женщины, которая прервала танец цыганки, теперь прервал ее пение.
-- Замолчишь ли ты, чертова стрекоза! -- крикнула она из своего темного угла.
Бедная "стрекоза" сразу умолкла, а Гренгуар заткнул себе уши.
-- Ах, эта проклятая зазубренная пила разбила лиру! -- воскликнул он.
В толпе тоже послышался ропот.
-- К черту затворницу! -- крикнул кто-то.
И невидимая старуха, нарушавшая общее веселье, могла бы дорого поплатиться за свои нападки на цыганку, если бы внимание толпы не было в эту минуту отвлечено процессией шутовского папы, уже обошедшей улицы и перекрестки и теперь хлынувшей с факелами и шумом на Гревскую площадь.