Несмотря на плохое равновесие построений, он с необыкновенной проницательностью разбирал такие понятия, как "скупость", "обыденность", анализировал "моду", "страсть быть несчастным", отыскивал интересные сравнения, напоминающие отношения фотографии к воспоминаниям.
Но искусство владеть усовершенствованным орудием анализа, украденное им у врагов церкви, представляло лишь одну сторону темперамента этого человека.
В нем жил еще другой человек: этот ум раздваивался, и из-за писателя был виден религиозный фанатик и библейский пророк.
Как Гюго, которого он иногда напоминал своими вывихнутыми мыслями и фразами, Эрнст Элло любил играть в святого Иоанна на Патмосе; он был архиереем и пророчествовал с вершины скалы, изготовленной на улице Сен-Сюльпис, приветствуя читателя апокалипсическим языком, приправленным горечью Исайи.
Когда он заявлял неумеренные претензии на глубину, некоторые угодливые люди кричали о гении, притворялись, что считают его великим человеком, смотрят на него как на кладезь знаний века, -- может быть, и кладезь, но дно у него совершенно сухо.
В своей книге "Божье слово", в которой он парафразирует Священное Писание, стараясь запутать его ясный смысл, в другой книге, "Человек", и в брошюре "День Господень", написанной темным и отрывистым библейским языком, он выставляет себя карающим апостолом, гордым, разъедаемым желчью, и в то же время священником, страдающим мистической эпилепсией, де Местром, который бы обладал талантом, мрачным и яростным сектантом.
"Только болезненная распущенность этого казуиста, -- думал Дез Эссент. -- С его нетерпимостью, достойной Озаналя, которая затмевает его великолепные находки, его неприятие посторонних влияний, его кристальные аксиомы, его мнение, что "геология вернулась к Моисею", что естественная история, химия и вся современная наука проверяла научную точность Библии; на каждой странице был вопрос о единой истине, о сверхчеловеческой учености церкви, -- и все, все пересыпано более чем опасными афоризмами и неистовыми проклятиями, искусства последнего столетия.
С этой странной смесью соединялась любовь к набожной нежности, к переводу книги "Видений" Анжель де Фолиньо, не имеющей равной себе по своей жидкой глупости, к избранным произведениям Жана Рейсбрука Удивительного, мистика XIII века, проза которого представляла непонятную, но притягательную амальгаму мрачных восторгов, нежных откровений и резких порывов.
Вся поза высокомерного архиерея, каким был Элло, вылилась в чепухе предисловия, написанного к этой книге. В нем говорилось: необычайные вещи могут быть выражены только лепетом, и он действительно лепетал, говоря, что "священная тьма, в которой Рейсбрук простирает свои орлиные крылья", -- его океан, его добыча, его слава, и все четыре горизонта были бы для него слишком узким одеянием.
Как бы то ни было, Дез Эссента увлекал этот неуравновешенный, но проницательный ум, искусный психолог не мог слиться в нем с благочестивым педантом, и эти столкновения, эта дисгармония составляли индивидуальность этого человека.