Пред нами не неувядаемая красота, предводившая земными радостями, влечениями художественными и чувственными, как понимало ее пластическое вдохновение Эллады, но -- самое воплощение Духа Зла, истечение всемогущего сладострастия, образ Сатаны, неотразимого, великолепного, без устали подстерегающего христианские души, разящего их своим чарующим злотворным оружием.
Созданная Вагнером Венера являет телесную природу бытия, аллегорию зла, борющегося с добром, символ нашего внутреннего ада, противного нашему внутреннему небу; она мгновенно увлекает нас в глубь веков, к непостижимому величию символической поэмы Пруденция, живого Тангейзера, который целые годы утопал в блуде и, вырвавшись наконец из объятий победоносной дьяволицы, укрылся в покаянном культе Богоматери.
И кажется, что Венера музыканта происходит от блудницы поэта, белой властительницы, умащенной благовониями, губящей жертвы свои силой дурманящих цветов; и кажется, что манит и пленяет вагнеровская Венера, подобно опаснейшей богине Пруденция, имя которой не может начертать бестрепетно поэт: Sodomita libido.
Но напоминая своим обликом аллегорические сущности Средних веков, она вместе с тем не лишена и пряной приправы современности, вкрапляя искусительную изысканность ума в катящийся поток дикого сладострастия; преувеличенными ощущениями она украшает наивную канву древних времен и обостренной нервностью восторгов повышает вероятность падения героя, нежданно посвящаемого в многообразную мозговую извращенность века, в котором мы живем.
И уступает дух Тангейзера, и изнемогает его тело. Зачарованный несказанными обещаниями, пламенным дыханием, согрешив, падает он в оскверняющие объятия обвивающих его облаков. И в торжествующем гимне зла исчезает лик его мелодии. Стихает рыкающая буря плоти, потухают зарницы, слабеют рокочущие в оркестре взрывы электричества. Смиряется несравненный гул больших медных труб, казалось воплощавших ослепительный пурпур, пышность золота, -- ив светлеющем ночном эфире звенит блаженно тонкий шелест, чуть уловимая дрожь сталкивающихся звуков, восхитительно голубых, воздушно розовых. Заря занимается; будто расписанное белыми звуками арфы, белеет колеблющееся небо, окрашивается тонами неуверенными, понемногу крепнущими и, наконец, блистающими в пышном "аллилуйя", в оглушительном сиянии кимвал и медных труб. Солнце восходит, вырастает снопом, пронзает расширяющуюся ленту горизонта, словно восстает из глубины озера, переливчатые воды которого бурлят, зажигаясь отраженными лучами. Кантика парит вдали, по временам прорывается, -- верная кантика паломников, очищающих последние язвы души, истощенной диавольскою битвой. И во славу искупления устремляются материя и дух, в светлом апофеозе соединяются добро и зло, целомудрие и сладострастие сплетаются в обоих мотивах, которые змеятся, смешивая быстрые истощающие лобзанья скрипок, сверкающие скорбные ласки ослабевших и натянутых струн с хором, текущим величественно и спокойно, с доверчивой мелодией, с песнью души, ныне коленопреклоненной, славословя погружающейся в Господа, обретающей на лоне Господнем нерушимую опору.
В трепетном восторге выходишь из обыденной залы, где свершилось чудо проникновенной музыки, и уносишь с собой неизгладимое воспоминание об увертюре Тангейзера -- дивном вступительном изложении трех его действий.
ПОДОБИЯ
Теодору Ганнону
Поднялись ткани, и близились ко мне одно за другим чудеса красоты, теснившиеся за завесой.
Тепловатой дымкой заструились умирающие испарения гелиотропа и ириса, вербены и резеды и овеяли меня причудливо жалобными чарами туманных осенних небес, фосфорической белизною полнолуний, чарами женщин с неуловимым обликом, с колышущимися очертаниями, с волосами пепельно-белокурыми, с розовой кожей, отливающей голубизной гортензии, в рдеющих многоцветными потухающими отблесками одеждах, -- близились, источая потоки благовоний, и претворялись в скорбные краски старых шелков, в умиротворенные, словно заглушённые запахи забытых пудр, которые долгие годы лежат где-нибудь взаперти, в темном ящике пузатого комода.